Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

А вот попался-таки навстречу Мармидонтов, и бутылка раскупорена, уж они ее осушили до половины и, сидя друг против друга, спорят, орут во все горло, словно задались целью перекричать друг друга.

И из-за чего спорят? Из-за поросят. Всякому понятно, что в каждом порядочном доме к празднику бывает поросенок. Даже у мужиков во всей деревне не найдется ни одной сколько-нибудь приличной хаты, где не готовили бы к празднику поросенка.

Оглоблин хотя и не был хохлом по происхождению, но, попав в хохлацкую страну еще мальчиком, усвоил все местные вкусы и обычаи, и даже говор у него стал хохлацкий. Его и называли просто Оглобля. Понятно, что и у них в доме к празднику бывал поросенок.

И вот спор: чей поросенок лучше? Ну может ли разумному и трезвому человеку прийти в голову подобная мысль? Все поросята рождаются одинаковым образом: от свиньи. Не было еще случая, чтобы поросенок родился от коровы. Ну и жарят их одинаково, на противне да на масле, с кашей. И вкус у них одинаковый, известно – поросячий вкус. Так нет же – орут, стучат кулаками по столу. Оглоблин говорит:

– Да ты, Мармидонт, – (и это уж значит, что Оглоблин выпил лишнее, потому что в трезвом виде он никогда не говорит писарю ты и называет его Ионой Степанычем), – ты, Мармидонт, много умеешь говорить, да все не то говоришь. Поросенок, он, конечно, как всякий поросенок, да только не в поросенке тут дело.

– А в чем же, скажи, пожалуйста? В тебе, что ли, или в персидском шахе?

– Ну и опять не то. Все не то говоришь. А дело в начинке. Понимаешь? Из чего состоит начинка, и как ее положить, и сколько масла и прочее – в этом весь смысл… понял?

– Совсем не в этом смысл, – возражал Мармидонтов, – а в том именно смысл, до какой степени его зажарить. Будь он там самой что ни на есть аглицкой породы, вот которые совсем без шерсти ходят, – а все-таки он должен быть зажарен до румяности, ни более ни менее. Вот. А это не всякий может. Ты его либо не дожаришь, либо пережаришь. А у меня жена секрет знает. И уж у нее поросенок всегда в аккурате… Самый что ни на есть до румяности… Ни более ни менее… Моя жена Анна Панкратьевна…

– Да что Анна Панкратьевна? – орал на это Оглоблин. – Знаю я очень хорошо Анну Панкратьевну… А у меня жена Матрена Григорьевна, так чем же это хуже? А дело тут не в жене, а в поросенке, – понял?

– Ни более ни менее, – согласился Мармидонтов. – Я и говорю про поросенка: тут главное – соблюсти румяность. И моя жена, Анна Панкратьевна, она соблюдает румяность.

– Да постой! – кричал ему прямо в рот Оглоблин. – Что такое румяность? Тут главное – вкус. Да ты вот что: хочешь пари? Давай держать пари. Вот сегодня четверг, а в воскресенье Пасха – вот мы и посмотрим, чей поросенок будет лучше. Вот твоя жена, Анна Панкратьевна, и секрет знает, а мой поросенок будет лучше. Идет пари?

– Ну так что ж. Идет.

– А на что?

– Да на что хочешь… Ни более ни менее!

– На мешок жита.

– Ну сказал… Тебе хорошо. Ты в экономии можешь жита стащить сколько угодно, так тебе это даром. А я где возьму?.. У меня земли нет. Я писарь, ни более ни менее. Я пером действую… Хочешь на два штофа?

– Все равно, и на два штофа… По рукам?

– Ни более ни менее.

Хлопнули ладонью о ладонь. Но писарь, как более хитрый, сейчас же спохватился:

– Постой: а как же узнать, чей лучше?

– Да, вот это вопрос: как узнать? – согласился Оглоблин.

– По-моему, – сказал писарь, – тут только одно: надобно устроить третейский суд.

– А что же это такое? – спросил Оглоблин, никогда не имевший дела с такими мудреными вещами.

– А это, брат, штука особенная. Это значит, ты выберешь своего, а я своего, а они уже промежду себя третьего, который называется суперарбитр… Ни более ни менее… Понял? Вот их и будет три, оттого он и третейский.

– Гм… Что ж, это хорошо. По доброй воле, значит. Кого же выбрать? Ну, я, положим, нашего булгахтера, Петра Никифоровича… Он едок хороший, понимающий…

– Да, промаху не даст. Только не булгахтер, а бухгалтер. Надо правильно говорить – ни более ни менее.

– Ну все равно, пусть будет булгалтер, – сказал Оглоблин, который вышел в люди «из простых» и самоучкой дошел до грамотности и положения старшего приказчика. – А ты?

– А я возьму письмоводителя Мерлушкина, вот который у земского начальника служит. У него на праздниках всю неделю работы не бывает, так он может есть сколько угодно. А едок ведь тоже неплохой!

– Мерлушкин? Отлично, я знаю Мерлушкина… Он понимает…

– Ну а третьего они уже сами найдут… Только слушай, Оглобля, тут уж спорить нельзя. Что они скажут, тому, значит, и быть. Такой закон…

– Да ладно. Так и будет. Только уж я знаю, что скажут. Уж моя Матрена постарается.

– Ну, брат, моя Анна Панкратьевна ей сорок очков вперед даст, ни более ни менее…

И они долго еще спорили, пока солнце не зашло, и люди стали направляться к церкви слушать Двенадцать евангелий. Бутылка была осушена до дна. Оглоблин начал сильно склоняться к дремоте, а Мармидонтов, который, сколько бы ни пил, всегда оставался в полном разуме и твердо держался на ногах, – только поплотнее застегнул черный сюртук и отправился в церковь.

II

Бухгалтер Петр Никанорович и письмоводитель Мерлушкин отнеслись к делу с должной серьезностью. Оба они отлично понимали, что экспертиза поросят, которую они призваны производить, не будет иметь мирового значения и оттого, что пасхальный поросенок окажется вкуснее у писаря, чем у главного приказчика, или наоборот, в природе не произойдет никаких изменений.

Но оба они были люди добродушные и веселые, больше любители выпить и закусить и понимали, что возложенная на них обязанность представит большое развлечение на праздниках не только для них, но и для всего круга знакомых.

Круг этот представлял некую середину между низшим, который состоял из деревенских мужиков и рабочих экономии, и высшим, членами которого были помещики, очень редко, впрочем, проживавшие в деревне, управляющий с многочисленным семейством, земский начальник, купец Перетыкин, державший в селении две лавки, и батюшка.

Село Бахмутьево, в котором происходило действие, было довольно большое и представляло собою в некотором роде центр, так как в нем жил земский