Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн

– Ступай! Ступай с Богом! – закричал он на нее. – И не знай ни моего дома, ни двора… Коли брат мой от меня отрекся, то и я отрекаюсь от него… и от всех присных его.

Акулина Яковлевна ушла разобиженная – забежала по дороге к куме Савельевне и рассказала ей все, отвела душу.

– Ровно зверь какой, – говорила она, – накинулся на меня… Пошла вон! – кричит… Отрекаюсь, говорит, от брата и от всех присных его… Не пойду теперь я! Ни в жисть не пойду к ним… Господь с ним!..

Но на похороны, в церковь, она все-таки забежала проститься с покойницей.

IV

С самой болезни Авдотьи Ивановны тяжелое время наступило для Лехи. Он постоянно просился к мамке и Ксютке. Но мамка лежала в жару, а к Ксютке проситься запретил отец.

– И нишкни!.. И не пикни! – прикрикнул он на него. – А не то выброшу на улицу и съедят те волки.

Но Леха слишком был набалован бабушкой, чтобы послушаться этого приказания. С отчаянным плачем и ревом он непременно требовал, чтобы несли его к Ксютке. Насилу удалось бабушке уговорить его.

Когда умирала его мать, он присмирел, как будто понимал, что совершается что-то необычное и серьезное. Но на третий день после похорон снова принялся кричать и орать. И отец, и бабушка уговаривали его, но никакие уговоры не помогали, и крик сильно раздражал отца. Наконец он не вытерпел и, схватив Леху, несмотря на протест бабушки, нашлепал его изо всех сил раздраженной мужичьей руки. Леха замолчал и надулся.

Влияло ли грубое это наказание на его психику, или произвело оно сотрясение в его мозгу, но только Леха как будто лишился языка и голоса. Его стало не слышно. Он сидел молча в углу по целым часам. Бросал все игрушки, которые давала ему бабушка, и не отвечал на ее расспросы и ласки.

В последние дни перед Пасхой о нем забыли. Забыла даже бабушка, вся погрузившаяся в печенье куличей и в крашенье яиц. Только вечером в субботу она вспомнила о нем и дала ему золотое яичко.

– Ты этим яичком, – сказала она, – похристосуйся завтра с тятькой… Скажи ему: Христос воскресе, тятя!.. И дай ему это яичко. А он даст тебе другое… тоже золотенькое, либо фарфоровое, все расписанное – тако красовитое… и скажет тебе: «Воистину воскресе!»

Леха схватил у нее яйцо и запрятал к себе под подушку.

– А ты не раздави его, – сказала бабушка. – Оно, пожалуй, и раздавится… Ты завтра им с тятькой похристосуйся… Понял?

Но Леха ничего не ответил, и бабушка снова обратилась к своим куличам. С добрый час она провозилась с ними. Затем начала собираться к заутрени – и все думала: «На кого я теперь оставлю Леху? Матери Авдотьи Ивановны нет. Царство ей Небесное, умерла, голубушка. Недельки с четырьмя деньками не дотянула до Пасхи Христовой. Дожила бы, прямо бы в Царство Небесное угодила… Царские двери были бы отворены… а теперь Бог весть где ее душенька обретается».

И она подошла к Лехиной постели. Думает: перекрещу голубчика, чай спит… Христов младенец…

Но постель была пуста. Лехи на ней не было…

Скричала Татьяну, но и Татьяна не знала и не видала, где Леха.

Обыскали весь дом. Лехи нигде не было.

Как узнал об этом Алексей Степаныч – он совсем потерял голову. Метался как угорелый по всему дому. Обшарили снова все чердаки и чуланы, но Леха как в воду канул.

Не помня себя, Алексей Степаныч разослал всю прислугу – Татьяну и двух батраков – ко всем соседям, а сам побежал в церковь. «Наверно, он в церковь ушел», – думал он.

А церковь уже вся была убрана плошками и издали ярко горела и светилась. Народ наполнял ее, и толпился, и гудел вокруг нее. Все знакомые расспрашивали Алексея Степаныча: что с ним? На нем лица не было. Бледный как смерть, с блуждающими глазами, с растрепанными волосами, он метался по церковной паперти и спрашивал всех тихим дрожащим голосом:

– Братцы!.. Не видали ль вы, куда Леха… Леха… мой сбёг…

Но никто не видал Лехи. Алексей Степаныч вышел из церкви и бросился опять домой.

«Не упал ли он в подвал, – думал он, – или в выгребную яму? Сохрани Господь! Она у нас ведь не закрыта… Только тоненькая дощечка… поверх… Встал на дощечку, голубчик, и провалился… и захлебнулся…»

И он добежал до спуска и остановился.

В это время торжественно и гулко ударил колокол.

«Христос воскрес!» – подумал Алексей Степаныч и перекрестился.

И в то же самое время точно кто-нибудь его толкнул в сердце, и кто-то сказал ему тихо и внятно:

– Иди к брату!

И удивился Алексей Степаныч: при этих словах словно что-то потянуло его к брату Ивану – и никакого враждебного чувства к нему он не ощутил в сердце. Он только чувствовал, что это сердце неодолимо тянет его туда, к нему, и что там его Леха.

– Господи! – прошептал он, дрожа и крестясь. – Выручи, милостивый! Свечу тебе пудовую поставлю и с братом помирюсь.

И он быстро начал спускаться.

Грязь была страшная. Ноги его скользили и вязли чуть не по щиколку.

V

Он спускался, а сам думал:

«Куда робенку махонькому по этой грязище пройти!.. Не проползет он ни в жисть!..»

Но слабый огонек надежды теплился в испуганном сердце, и вера поддерживала его.

Спустился он к нижнегорцам. Дошел впопыхах до избы брата, открыл двери и остановился.

В углу, на красном месте, за столом, покрытым чистой белой салфеткой, сидят Леха и Ксютка – так важно, торжественно, а брат Иван с Акулиной Яковлевной стоят напротив и молча любуются на них. На столе горят две свечки в железных подсвечниках, а в углу лампадка перед образом теплится.

И как только вошел Алексей Степаныч, то брат Иван повернулся к нему и с радостным «Христос воскресе!» обнял его.

А Алексей Степаныч едва мог прошептать: «Воистину воскресе!» – и заплакал.

– Ведь вот, – сказал он сквозь слезы, указывая на Леху, – маленький сверчок, а сколько горя наделал… Я уж думал, что совсем он погиб…

А Акулина Яковлевна тотчас же принялась рассказывать с подробностями, как к ним пришел Леха и как он «перво-наперво» похристосовался с Ксюткой – и золотенько яичко ей преподнес.

– И матушки светы!.. – дивилась она. – Нет на нем облику… Весь как есть в