Просто шли по дороге звери… - Наталья Захарцева (Резная Свирель)

«Я был чёрным, как космос, и чёрной была душа.

Всё стоял, всё скучал, всё гляделся в дожди и в хмурь, но всегда удручало – не нужен я никому.

Только сны – про дорогу и чащу, про шёпот трав.

Зато очень изящен, зато бесконечно прав.

Продавщицы гуляли красивые, как в кино,

а витрина – для правых, веками заведено.

Через время бурлящим потоком текла вода.

Заберите меня, унесите меня туда, где русалки поют, где теряет рога марал.

И однажды с утра незнакомец меня забрал.

Я был счастлив, как после сражения паладин, с удивлением позже заметив, что не один.

В доме жили волшебные книги и пауки.

Братец левый – он так хохотал, что тряслись шнурки.

Этот левый – совсем дурачок и вообще паяц.

И какой же бессмысленный дух нас двоих спаял?

Кто башмачник – колдун, повелитель стальных машин?

Мы серьёзная обувь, но левый – хоть кол тёши, мол, прекрасные скоро, мой друг, посетим места.

Я потом убедился – хозяин ему под стать.

Мы узнали про скалы, где прячется птичий бог,

про песок, про брусчатку, про камни, и даже мох.

У огня нас сушили, и шло от костра тепло. Раз бежали за поездом, поезд трубил как слон.

Ближе к осени, уравновесившись в инь и янь, этот левый – вернулся обратно, а с ним и я.

В шумный город, который асфальтов, тысяченог.

И ты знаешь, я всё-таки рад, что ему смешно,

хотя блеск потерял и проколот уже гвоздём.

Только левый сказал: будет лето – опять пойдём».

Маруська

Расплющив нос о грязное стекло автобуса с табличкой «Сто четыре» Маруська едет к бабушке Глафире в глухую глушь – немодное село с морщинистым бревенчатым лицом. В сарае копошится землеройка. Сарай – ещё советская постройка – себе немного кажется дворцом.

Маруська долго в городе живёт. В селе ни развлечения, ни смысла. Но каждый год, в одни и те же числа, Маруська ноги в руки – и вперёд. Из недопитых голубями луж выныривает солнце, отдуваясь. Трава растёт – высокая, живая. А сколько яблонь, вишен. Сколько груш.

Глафира рада – внучка хоть куда, а что не древней ворожейной крови, то не беда. То радость. Всех сословий – лопух, крапива, лютик, лебеда. Глафира ведьма, лучшая окрест. Маруська внучка, с ней Глафира ладит. Полдня храпит на печке, ест оладьи. А иногда Маруське надо в лес. Лес потаённый, мшистый и густой. Из валунов проглядывают духи. Маруська знает – у её старухи сам леший оставался на постой.

Как чей-то отслоившийся двойник, как нянька за Джульеттой Капулетти, здесь бродят неслучившиеся смерти и персонажи неудачных книг. Здесь озеро, здесь май умалишён. Несбывшимся – дорога никакая. Маруська пару новых выпускает: бегите в лес, вам будет хорошо. Беги, кошачья смерть, собачья смерть. Ловите счастье, скучные герои. Мы новый мир, конечно,

не построим, кишка тонка. Нам этот бы суметь.

Маруська по тропе бежит, дразня кривую тень, извечный сильный голод. Глафира провожает внучку в город и думает: не ведьма, не в меня. Калитка реагирует на звук и снова погружается в истому. Глафира кормит маленьких фантомов из марлевых смущающихся рук: откуда понабрались, не пойму, да ешьте, ну, никто вас

не обидит. И вас, из книжек, в человечьем виде.

Глафира носит крепкую суму, хранит под грудой тряпок бересту, мышиный зуб, свод нерушимых правил.

Глафира бережёт границы яви (и внучку) на Калиновом мосту.

Бесит

«Как меня всё это бесит: невзрачный город, люди дебильные, маленькая квартира. Да, решено – непременно уеду скоро. Брошу монетку, отправлюсь бродить по миру. Буду рассказывать байки, а может, были. Нет, лучше глупые байки, иначе кончусь. Рано ещё становиться могильной пылью». Солнце горланит побудку – хвостатый кочет.

«Как же оно раздражает, святые мощи. Солнце проклятое, крыши, деревья, лужи.

Блин». Человечек встаёт, недовольно морщась.

«Кофе попью по дороге. Вперёд, на службу».

И – совпадение: где-то в другой вселенной бог просыпается, болен и недоволен. В домике – молью побитые гобелены (надо лаванды пучок сотворить

от моли).

Шаркает тапками по облакам кудрявым, радугу чистит, планете наводит лоску.

Вид из окошка: зачёркнуто «богу слава», снизу коряво приписано «бог уродский».

«Я так старался, когда создавал им сушу, острые горы, берёзовый сок и дюны. Что же колотят мне в небо они, как в грушу. Ладно, мне всё надоело: возьму и плюну. Ха, я могу – летом велик, зимою санки. Вместо косы смерть таскает давно винтовку.

Как задолбало. Ну, где там дежурный ангел? Я ненадолго, я в отпуск, в командировку».

«Нет никакого покоя: ни днём, ни ночью. Я здесь вообще-то крылатый, а не железный.

Честное слово, не знаю, чего он хочет, сбился с дороги, свалю на неделю в бездну.

Если меня доведут, то совсем уволюсь», – думает ангел, почёсывая бочину.

«Стану лежать в исполинской тени секвойи, книжку писать – «Атеизм и его причины».

«Бездна, ответь».

«Гаражи, алкаши и баки».

«Я так старался, обидно, я делал море».

Но к человеку приходит его собака, к старому богу – хомяк его и собака, к ангелу – крыска, кошак его и собака.

Лапы кладут на колени, в глаза им смотрят, словно опять говорят: «Ты до слёз прекрасный, вот тебе радость и кисточка винограда».

Я понимаю – фантазия, бред и сказка, только упорно желается, чтобы правда. Чтобы любовь захватила всё, как мицелий: страны, миры, континенты, планеты, карты.

Звери придуманы, верно, с конкретной целью – чтобы с реальностью нас примирить хоть как-то.

Блюз

Пока себя не опроверг любитель правильного слова, блюститель выражений лиц в надежде на заветный чин,

и за средой опять четверг,

для ликования готовы плакаты, флаги, шорох шлиц – мы носим тайные ключи.

От чердаков и мостовых, лесных сокровищниц и трюмов, от перекрёстков пустоты, что нам назначено пройти.

К нам обращаются на «Вы» официальные костюмы, к нам обращаются на «ты» ветра, которым по пути.

Пока, хмельные без вина, осознаём довольно чётко: мы, зубоскалы, дураки, приличным обществам не в кон –

Джейн двадцать три. Она юна, курносый нос, прямая чёлка. Прохладой тянет от реки. У Джейн распахнутый балкон, бардак, занос на вираже, случайно купленное сари. Сам чёрт теперь не разберёт.

Шумит под окнами кольцо.

По вечерам играет Джейн тягучий блюз в ближайшем баре. Немного виски – и вперёд. И голос низкий, с хрипотцой.

Плакат над стойкой скалит пасть, ковбои спорят

из-за денег. В углу обхаживает вдов проныра в майке «Санта-Круз».

Здесь негде яблоку упасть. Послушать Джейн приходят тени из тех небесных городов, где по салунам только блюз.

Где в моде старая джинса.

Где Джейн исполнилось пятнадцать.

Где день рождался золотым, а ночь роняла серебро.

Где Джо, покинув небеса, слегка похожий на канадца, пускал из трубки сладкий дым. И представлялся Светлым Бро, смешную Джейн уча играть (и перебором, Джо, и боем). И брать аккорды, и бренчать (не научусь, наверно, нет).

И эта низкая гора.

И море это голубое.

И Джо – пацифик, как печать.

Блюз не играют на войне (Чувак, ты истинно крутой, но, знаешь, бро, такое дело, мы здесь для музыки, скажи?) Ладони схлопывают тьму. Все обожают Джейн, а то – она открыта, загорела. Джейн смотрит в зал.

Бро тянет джин.

Джейн улыбается ему.

Пока нам мир не запретил хотя бы маленькое счастье, хотя бы солнечную медь, мы всё юродствуем и ржём. Сердечный бешеный тротил, дорог запутанные снасти. Когда случится умереть – там будет блюз. Там будет Джо.

Никто не отберёт

Мне стукнуло тогда почти четыре.

Мы жили в скромной маленькой квартире

с ковром на стенке, люстрой и трюмо.

Ещё не говорили: «Юр, прости нас».

И вечерами слушали пластинки

на магнитоле – вечной, как ремонт.

Хранила мама выкройки на кальке.

Чтобы игла не прыгала – мы клали

кирпичик стёрки на спину игле.

Дорожки звуковые прямо к солнцу.

Безумно папе нравился Высоцкий,

а мне варенье, ряженка и хлеб.

На лоджии всегда валялись шины.

Хрипящий голос пел нам про вершины,

которые зачем-то надо брать.

Смеялся