Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

— Ксюх, — сказал он.

— Что? — спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила она.

Дверь закрылась.

Глава 8

Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

— Ой. Извините, — сказала Ксюша.

— Ничего, — ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

— Он лапу поставил, — сказал Саня. — Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

— Понял, — сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

— Теперь про долг, — сказал я.

Саня дёрнулся.

— Не начинай, — сказал я раньше него. — Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, — я посмотрел на него. — Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

— Ничего я не подписывал, — Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. — У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

— «Платишь по графику, живёшь спокойно», — повторил Саня. — И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

— Сумму назови ещё раз, — попросил я.

Он назвал.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.

— Мих… — сказал он.

— Помолчи, — перебил его я. — Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

— Плачу я, — сказал я. — Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

— Да я… — не успел договорить Саня.

— И условие, — сказал я. — Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, — ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

— Понял, — сказал Саня. — Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

— Я знаю, для чего ты говорил, — сказал я. — Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

— Они бы его там бросили, — сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. — Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

— Знаю, — сказал я.

Мы постояли молча.

— А кому ты… — Саня замялся. — Ну, расскажешь?

— Никому, — сказал я.

— А Ксюхе? — спросил Саня.

— Ксюша при этом разговоре не была, — сказал я. — Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

— Веди зверя в тепло, — сказал я. — Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

— Ешьте, — велела она, расставляя на стойке. — Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

— Марина настил приняла, — сообщила Олеся, разливая чай. — Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

— И как? — спросил я.

— «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, — сказала Олеся. — Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

— Правда? — спросил он.

— Правда. Придралась только к одному, — Олеся сделала паузу. — К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

— Она права, — сказал Саня, помрачнев. — Я его завтра сниму и переберу.

— Она так и знала, что ты это скажешь, — ответила Олеся. — Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с