Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— Кирилл, дай сюда, — сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

— Он вас боится, что ли? — спросил Денисов.

— Он у меня дома жил, — сказала Смолина. — Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

— Это что? — спросил Денисов.

— Это диагноз, — сказал я.

— Я не напряжён, — ответил он.

— Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, — сказал я. — На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

— Ладно, — сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

— Михаил Алексеевич? — сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. — Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

— Веня. Спокойно, — сказал я. — Что с пациенткой?

— Всё хорошо! — выпалил он. — Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

— Дренаж? — спросил я.

— Владимир Константинович снял в шесть вечера, — сказал он. — Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

— Правильно сделал, — сказал я.

— И ещё, — Веня набрал воздуха. — Он просил напомнить, завтра в десять.

— Буду, — сказал я.

— Я записал в ленту, что напомнил, — сообщил Веня. — Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

— Веня, — сказал я.

— Да? — ответил он.

— Спасибо, что позвонил, — сказал я.

В трубке помолчали.

— Да не за что, — сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

— Первый вариант привезу к обеду, — сказал он от двери. — Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

— Я ночую здесь, — заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

— Если это повторится, — начал я, — то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

— Я с тобой, шеф, — сказал Саня.

— Я его не оставлю, — сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

— Не геройствуйте тут, — сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

* * *

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.

Спать он не собирался.

Комендант работал. Он считал вдохи спящего на диване Александра. Двенадцать в минуту, ровно, с небольшой задержкой на выдохе, как у всех, кто засыпает вымотанным.

Слушал ординаторскую. Там, за открытой дверью, спал главный врач, и дыхание у него было реже. В час ночи он перевернулся на другой бок и не проснулся.

Затем проверил верхнюю полку у стойки. Хамелеон лежал на грелке, свесив хвост, и дышал ровно.

Проверил стационар. Из-за запертой двери шло сопение свиньи, собаки и ровное дыхание барса, который спал так, как спят часовые, тремя четвертями.

Сосчитал часы. Час двадцать. Час сорок. Два ноль пять.

К двум часам ночи Феликс поймал себя на том, что уже трижды за смену проверил, крепко ли держится ключ в кармане халата, висящего на вешалке в двух метрах от стойки.

Ключ был не тот. Ключ от стационара Ксения унесла с собой. На вешалке висел запасной от служебного входа.

Феликс отвернулся от вешалки и стал смотреть в противоположную стену.

В два часа семнадцать минут у стойки раздался шорох.

Комендант развернул голову.

Шорох повторился, коготки по дереву, мягкий стук об пол, шелест по линолеуму. Хамелеон сошёл с грелки, спустился по ножке стойки и вышел на освещённую полосу пола.

Он не маскировался. Он шёл ядовито-зелёным пятном по серому линолеуму, ярче, чем когда бы то ни было за всё время, что Феликс его знал, и оттенка вовсе не менял.

Гребень лежал ровно. Хвост не сворачивался. Глаза, которые у него обычно вертятся независимо и без остановки, смотрели вперёд оба сразу.

Шаг был ровный.

Хамелеон шёл через холл к двери служебного входа, по прямой, наискось через всё помещение, и на пути у него стояла ножка стола, которую он обошёл и вернулся на ту же линию.

— Единица Хамелеон, — позвал Феликс.

Шёпотом, но