Лекарь Фамильяров. Том 12 - Александр Лиманский

— И что? — спросила Ксюша.

— И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, — Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. — Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.

— Полгода, — поправил я.

— В среднем полгода, — согласился Денисов. — А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.

Ксюша молчала.

— Он прав, — сказал я. — Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.

— А когда? — спросила Ксюша.

— Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.

Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.

— Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.

— Клиенты, — сказала Ксюша.

— Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Дальше, — продолжил я. — Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.

С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.

Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.

Он сел на край стола и выпрямился.

— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.

— Слушаю, — сказал я.

— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.

— Так точно, — ответил он.

— И что попросишь ключ, — сказал я.

— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

— А хамелеон? — спросил Феликс.

— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

* * *

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

— Ксюх! — Саня поднялся. — Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

— Молодец, — улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

— У тебя скула синяя, — сказала она.

— Ну упал я, — ответил Саня.

— Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, — она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. — Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

— Так и было, — сказал он.

— Я знаю, что так и было, — Ксюша спустилась на одну ступеньку. — Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

— Да там неинтересно, Ксюх, — сказал он. — Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

— Скучное, — повторила Ксюша.

— Ну да, — сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

— Я пропуск слышу, Саня, — сказала она. — Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

— Не хочешь, не говори, — сказала она. — Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к