Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– Сперва да, к Игнату Матвеевичу приехали, – охотно пояснил доктор, – но у Громовых домишко поменьше будет, потеснее. А Александра Васильевна с Татьяной сразу сошлись – она и уговорила их к себе перебраться.

До крайности неприятно было думать, что в истории с отравлением может быть замешана Соболева… Но право, за вчерашний день Александра Васильевна так сумела его удивить, что Кошкин теперь уж не знал, чего еще от нее можно ждать.

– Хорошо… – рассеяно отозвался он и попытался собраться. – Но это за ужином. А до прогулки с Ольгой Ивановной был ли кто в доме, кроме уже названных?

– Кажется, нет… – с сомнением произнес доктор. – Разве что дети под ногами крутились. Мальчишки, что с них взять. Есть некоторая вероятность, что дети могли набедокурить…

– Не думаю, – покачал головой Кошкин, – вы сами сказали, что пробка на флаконе была закрыта плотно и точно так же, как в аптеке.

– Да-да! Еще и вторая этикетка ведь была примотана – на пробку. Я уж потом ее снял, в спальне Его сиятельства. Выходит, это и впрямь не мальчики. Может, прислуга?

Кошкин насторожился, припомнив лакея Тарнавских, который передал ему первую записку. Парень определенно был темноволосым, как и тот тип, что привез в Златолесье второе письмо. Чем черт не шутит: может, сам лакей ее и намалевал бог знает из каких соображений… А может, он и не лакей, а лишь ливрею накинул. Лица-то Кошкин толком не помнил. Спросил у Сапожникова:

– А кто-то из прислуги мог слышать, что вы едете в Златолесье?

– Может быть… – с сомнением ответил тот. – Хотя и не припомню никого именно. Мы в гостиной разговаривали до прогулки с Оленькой и, кажется, горничных и лакеев тогда рядом не было. Разве что нянька мальчиков – все утихомирить их не могла.

Кошкин в задумчивости кивнул.

И на этом пожелал Сапожникову доброй ночи и простился – спать доктор оставался в графском доме.

Сам же Кошкин ночь провел у Шувалова, с трудом уснув в кресле уже перед рассветом.

Признаться, его сводило с ума чувство вины. Что если и впрямь, он, Кошкин, сумел кому-то в Зубцове насолить столь сильно, что этот безумец решился и на убийство Шувалова – лишь бы Кошкин уехал?

И, главное, что делать с этим знанием теперь? В самом деле уехать, не доводить до беды? Увезти Шувалова с собой? Да нет, он дороги не переживет…

* * *

Решающее слово, впрочем, оказалось за графом, который в очередной раз доказал, что и едва живой видит на пять ходов дальше, чем все прочие.

– Давай-ка ты, Степан Егорыч, полицию сюда зови. Да побольше, да с шумом. Так и так, мол, Его сиятельство, и прочая, и прочая – злодеи отравить удумали. – И, пока Кошкин глядел хмуро и с сомнением, выдал главное: – не то, не углядишь в следующий раз, помру я, и уже по твою душу явятся. И из полиции, и из жандармерии, и откуда повыше. Все припомнят: и ссылку твою, и адюльтер с чужой женой, и прочие грешки раскопают, не сомневайся. Как бы не пришлось тебе опосля на месте Сапожникова сидеть да оправдываться.

Кошкин не нашелся, что возразить. И впрямь, если Шувалов вдруг не своей смертью умрет, то больше всего вопросов будет именно к Кошкину. Не в убийстве обвинят, так в недосмотре – это уж точно, к гадалке не ходи. Кошкин бы и сам себя подозревал в первую очередь.

– А покуда полиция едет, – продолжал Шувалов, – ты сам выдумай предлог для твоих новых знакомцев, собирайся и… домой езжай, в столицу. Простились, и будет.

– Теперь вы хотите, чтоб я уехал? – удивился Кошкин.

– Хочу, – не моргнув, подтвердил граф. Поглядел тяжело и недобро: – бед от тебя всегда было больше, чем пользы. А после записок этих, и того подавно. Ты уедешь – глядишь, и я поживу еще.

О записках с угрозами Кошкин, разумеется, рассказал – счел невозможным умалчивать, в связи с последними событиями. И знал, что это ему еще аукнется.

А после слов графа живо поднялся и вышел за дверь. С единственной мыслью – собрать чемодан и в самом деле убраться отсюда, чем скорее, тем лучше.

Правда, пока добрался до своих комнат, уже сообразил, что старик снова его провел. На то и был расчет, что Кошкин разобидится, как барышня, разозлится да и уедет. И не окажется со всех сторон виноватым после смерти Шувалова.

Позаботился, выходит. Снова.

Было немного жаль, что за всю жизнь Шувалов ему, кажется, слова доброго не сказал. А что хорошего делал – все молча, исподтишка. Так, что сразу и не разберешь – с умыслом это каким или от сердца. А подумать хорошенько: никто в целом мире, ни отец и не мать, не сделал для Кошкина больше, чем Шувалов.

Да и тот ведь перед смертью позвал к себе не кого-то иного, и даже не племянницу – а его.

Через минуту уже Кошкин точно знал, что не сможет уехать. И полицию, наверное, не позовет – вопреки и здравому смыслу, и всем доводам. Приедет полиция – весь дом на уши поставит. Процедуру Кошкин знал: первым делом станут самого Шувалова допрашивать – по десять раз об одном и том же. Заставят припомнить в подробностях, кому он успел за сорок лет службы в Главном штабе насолить: думается, старик так и помрет, не закончив списка.

И уж точно не такой кончины старый граф хотел – не с теми людьми и не в тех обстоятельствах.

Значит, уезжать нельзя. И сообщить о происходящем если и нужно – то по-тихому. А за расследование этой чертовщины браться самому.

Однако сказать об этом Шувалову прямо Кошкин тоже не мог – потому как не умел толком. И тоже действовать стал исподтишка. Но сперва вышел попрощаться с Сапожниковым – а заодно немного остыть и передать доктору пару заранее написанных писем, с тем чтобы тот сегодня же отправил их по адресам.

После Кошкин вернулся к Шувалову и объяснился, невозмутимо устраиваясь в углу:

– Если я уеду – а вас, Платон Алексеевич, отравят или еще чего сделают, то на меня еще скорее подозрения падут. Мол, яду подсыпал и нарочно убрался куда подальше с места убийства. Все ведь знают, вплоть до Ржева и Твери,