Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

это в надежде, что ваши чувства изменяться, или что я хочу обязать вас в чем-то. Вовсе нет! Да что там – я, наверное, еще до того разговора на балконе знала, что именно и как вы ответите… Не настолько я наивна все же. Однако я рада, что призналась вам. Меня теперь несколько смущает ваше присутствие рядом – зато, когда вас нет, я теперь чувствую себя даже свободней, чем прежде! Нет больше глупых надежд и сомнений. Уж поверьте, были в моей жизни разочарования и посильней, чем ваш отказ. Понимание, что тебя ненавидят собственные братья, и что родной отец едва терпел… – она вымученно улыбнулась, – это куда больней, чем невзаимная влюбленность. Ваш отказ я переживу, будьте уверены. Я только жалею, что обидела Кирилла Андреевича – что обнадежила его напрасно. И что вы поссорились из-за меня. Это мне особенно горько – вы оба мне так помогли когда-то, спасли… Доставлять вам неудобства это последнее, чего я хотела бы. Оттого и чувствую, что обязана вам помочь теперь.

– Вы совершенно никому ничем не обязаны…

– Это не так, – мягко возразила Соболева.

А после они оба дернулись – на открытой поляне, где не было ни единого человека, кроме них, вдруг раздался отчетливый громкий хлопок. Будто крышка где-то стукнула. Звук исходил от двуколки Александры Васильевны.

Кошкин приблизился.

Обычно у таких двуколок не было багажного отсека – но у этой был. Совсем небольшой ящик за сидением. С деревянной крышкой.

– Мышь! – вскрикнула Соболева.

– Да нет, крупноват для мыши…

Не рассуждая более, Кошкин подошел и откинул крышку.

Внутри, свернувшись в три погибели, и щурясь яркому свету, сидел мальчик. Мальчишка лет шести-семи – светловолосый, чумазый, в порядком разодранной рубахе и потертых штанах. Босой.

– Да здесь не мышь, Александра Васильевна, а заяц, – хмыкнул Кошкин от неожиданности. Оглянулся на Соболеву – но та и сама изумлена была до крайности. Спросил: – ты откуда взялся, заяц? – опешил Кошкин.

– Я не заяц! – бойко запротестовал мальчишка.

Потер заспанные глаза. Притих, когда Кошкин взял его подмышки поставил на траву. Мальчишка был до того худым, отощавшим, что каждое ребро прощупывалось под рубахой: Кошкин в самом деле побоялся тому сломать что-то ненароком.

– Ночью под крыльцом мокреть стало, дождик-то капал, – объяснял пацаненок, тоже рассматривая Кошкина с большим любопытством. – Я и юркнул к лошадкам. Тепло у них, солома мягкая, спать хорошо. Токмо там ходили всё да шептались – я и залез вот, чтоб не выгнали… Проснулся уж по дороге, а прыгать побоялся. Высоко!

Соболева выслушала рассказ с ужасом в больших карих глазах и прикрыв ладонью рот. Покачала головой:

– Конечно высоко, еще бы… на сидение иди – к матери отвезу.

– Нет у меня матери, – насупился тот. – Кашляла, кашляла, а потом померла. В воскресенье дело было – колокола звонили громко.

– А отец? – спросил Кошкин.

– И отца нет. Он тоже кашлял, еще в городе помер.

– В каком городе? В Зубцове?

– Нет. Зубцов маленький, а мы жили в большом… – мальчишка развел ладони, показывая, насколько велик город.

– Так ты сирота, выходит, – заключил Кошкин. – А в Зубцове где жил?

– Под крыльцом и жил. Тепло там, собак вкусно кормят – чего б не жить? Дворник токмо шибко злой. Разок меня поймал, обещал выпороть, коли еще увидит… Вы, дяденька, меня ему не отдавайте, ладно?

И посмотрел доверчиво снизу вверх, из-под бровей.

– Не отдам, – пробормотал Кошкин. – А родня-то есть у тебя?

– Мы с маманей в Ивановку ехали. Мне туда надо. Там тетка вроде.

Кошкин плохо знал уезд, но подумал, что прислуга в доме Шувалова подскажет, коли есть поблизости село с таким названием. Предложил:

– Со мной поедешь? У нас дворник добрый: поешь, выкупаешься, а там будем искать твою Ивановку.

– На лошадке поедем? – мальчишка с восторгом распахнул большие голубые глаза.

– Степан Егорович, думаю, мальчика лучше отвезти в город, – тотчас возразила Соболева. – Я ведь не одна здесь, а с малышом Александром, племянником. И гувернантка с нами. Машенька с радостью займется вторым ребенком – да и ребятам вместе будет нескучно.

Кошкин пожал плечами и снова спросил мальчишку:

– Ну что – выбирай. В город поедешь, к гувернантке? Или со мной?

Тот разок неловко оглянулся на Соболеву, а потом посмотрел на Кошкина – тем же взглядом, доверчивым, из-под бровей:

– Можно я с вами, дяденька?

* * *

После они вдвоем проводили Александру Васильевну – как будто несколько уязвленную тем, что всего лишь за одну неделю ее отвергает вот уже второй мужчина…

Кошкин испытывал некоторое смущение за это перед Соболевой. И тем не менее действительно считал, что мальчишку лучше отвезти к Шувалову, чем к племяннику Александры Васильевны, которому еще и двух лет не исполнилось. Да и у Тарнавских наверняка не слишком обрадуются незваному гостю: любили б там бездомных детей, не позволили б ребенку жить под крыльцом и доедать за собаками.

И еще отчего-то он был рад, что мальчишка выбрал его. Не мог объяснить, отчего именно… Славный мальчишка, не хотелось его отпускать, вот и все.

Когда двуколка Соболевой окончательно скрылась в дорожной пыли, Кошкин отвязал Яру, поправил седло и усадил мальчишку вперед. Устроился сам. Пришпорил кобылицу и посоветовал:

– Поедем с ветерком. Держись крепче, заяц, не свались!

– Я не заяц, я Егорка! – крикнул мальчик в ответ. Половина слов растерялась в шуме ветра – но главное Кошкин услышал.

Глава 11. Монастырь

Следующие два дня, назначенные Александрой Васильевной, обещали пройти по-деревенски скучно – в сидении на веранде, прогулках под изматывающим июльским солнцем да разговорах ни о чем. А разговаривать Кошкин не очень-то любил. И Шувалов не любил. Примечательно, что и Егорка все больше помалкивал и, по-взрослому заложив руки за спину, вдумчиво глядел на шахматную доску, где Кошкин с Шуваловым разыгрывали партию. Будто что-то понимал.

Поутру, пока не начало палить солнце, удалось уговорить графа выбраться на веранду еще раз – а уж шахматы он сам велел принести. После до двух часов по полудню так и сидели за доской, изредка отмахиваясь от комаров; а единственным произнесенным за все время словом было хриплое «шах» от Шувалова. Старик и в чахотке, и при смерти снова обыгрывал Кошкина… должно