Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

– Воды? – не понял Кошкин. – Какой воды, зачем?

– Этого не знаю. Я к тому говорю, что, который воды требовал – голос – я его опосля еще разок слышал. Ночью, перед тем как в ящик забраться. Тьма кругом, все спят, а этот самый голос с барыней шепчется.

– На конюшне? Что за барыня – Татьяна Ивановна?

– Кто? – Мальчишка не понял: явно не знал господ ни в лицо, ни по имени. Но ответил подробно, сколь мог: – как зовут – не знаю, дяденька, а по виду барыня. И причесанная вся, и платье гладкое, ажно переливается. Синее, что ль, али зеленое. Да там темно было, только голоса и слышал.

Кошкин смотрел хмуро. Пытался сообразить, кого у Тарнавских Егорка мог принять за барыню, кроме Татьяны. Ольгу? Александру Васильевну? Тетку ее? Тетка Соболевой была дамой в годах, но вовсе еще не старушкой – лет сорока пяти, может быть. Мог и гувернантку какую видеть. А может все же с горничной спутал?

Заострять внимание пока не стал, продолжил расспросы:

– Так о чем шептались?

– Да про любовь… – смутился мальчишка. – Он все целоваться лез, а она смеялась.

Кошкин изумился и того больше.

– А что именно сказано-то было? Хоть слово разобрал?

Егорка, подумав, часто закивал. Глядя голубыми глазищами, в красках стал рассказывать:

– Дядька этот как вошел – от дождя они тож укрывались, что ли… Так он ворчал сперва: «А если, – говорит, – Тата всем расскажет?». А барыня ему и отвечает со смехом: «Ничего она, – говорит, -. Побоится»! Так и сказала, ей-богу! Ну а дальше я не слушал, спрятался: побоялся, что выгонят – а во дворе-то сыро да холодно…

Кошкин рассеянно повел Яру дальше. Но снова обернулся к Егорке, въедливо уточнил:

– Ты и впрямь это имя слышал – Тата? Не попутал? Может, дядька барыню свою так называл, а не кого-то третьего?

Мальчик покачал головой, ничуть не сомневаясь:

– Да точно! Как он барыню звал, я не слышал. А болтали они про другую, про Тату. Вот чем хотите поклянусь!

Егорка даже насупился, собрался обидеться:

– Да ладно-ладно, верю… – пошел на попятную Кошкин. – А голос дядьки этого узнаешь, ежели еще раз услышишь?

Мальчик снова подумал и серьезно, как взрослый, кивнул.

* * *

После долго шли в молчании: Кошкин пытался сделать выводы из услышанного. Если эти двое говорили о женщине по имени Тата – Татьяне, стало быть – то уж точно это была не Тарнавская. И не Александра Васильевна. Да и не горничная, и не гувернантка – едва ли они стали б так по-свойски называть хозяйку. Нет, это была дама, равная по положению самой Татьяне Ивановне. Неужто сестрица ее, Ольга?

А «дядька» кто? Сапожников? Так, может, жених с невестою устроили полюбовное свидание под покровом ночи – да и всего-то? Кто передавал лакею-приказчику записку с угрозой Егорка не видел, и «дядька» к той истории как будто не относится…

На том Кошкин и остановился покамест в размышлениях, и дальше сосредоточился на дороге.

Он все искал мост или лодку, или хоть удобный спуск, чтоб перебраться на тот берег Волги, где стоял монастырь. Река казалась неглубокой и течением сильным в этом месте не отличалась – но он надеялся, что перебираться вброд все же не придется.

Однако они подходили все ближе, вот уже и силуэты монахинь, одетых в черное, были прекрасно видны – а хорошего спуска Кошкин так и не приметил.

После шли через лес – тот самый, куда не рискнул Кошкин сунуться накануне. Шли долго, пешком. Лес не был густым, но стоял на крутом, скалистом склоне. Чуть оступишься – так и полетишь кувырком вниз, до самой Волги… Лишь здесь Кошкину и стало не по себе. Боязно сделалось за Егорку, и он велел мальчишке слезть с лошади, тоже идти шагом: не дай бог, лошадь споткнется, свалится, и мальчика за собой потащит.

А лес все не кончался… хотя впереди, в просвете меж стволами вековых сосен, все отчетливей виднелся белокаменный монастырь на том берегу Волги. Ворота были открыты настежь, и с десяток женщин, обряженных в черное, кто чем занимались на открытой поляне: день был в разгаре, а работы и в монастыре довольно.

Кошкин вглядывался в темные силуэты, перебирал лица – словно искал средь них одно-единственное. Словно надеялся, что сможет его здесь найти. И в какой-то миг надежда эта даже перестала быть призрачной: он приметил одну из черных фигур, которая, позабыв о вязанке хвороста в своих руках, стояла во весь рост с белым лицом, обращенным сюда – на лес. На Кошкина.

Стояла и смотрела – долго.

И он смотрел на нее. Долго, жадно. Как будто узнавая, и как будто нет… Боясь, что еще один миг, еще один вздох – и она исчезнет.

А после не выдержал. Вопреки здравому смыслу, одним махом забрался в седло, пришпорил кобылу и пустил вперед, желая скорее сократить расстояние, их разделявшее.

Раздался выстрел…

Где-то позади, из гущи леса. Грохот эхом пронесся над верхушками сосен, взмыли вверх птицы, дико заржала и встала на дыбы Яра. Кошкин едва удержался в седле, когда испуганная лошадь тотчас понесла галопом – вперед, по склону, вниз, не разбирая дороги. Попытки ее урезонить, остановить были жалкими и вовсе ничего не давали. Лошадка резвая – а Кошкин совсем не был лучшим наездником.

Последнее, что он запомнил – летящий на него ствол сосны.

От удара Кошкина выбило из седла, и уже совершенно безвольное тело, ничему не сопротивляясь, летело вниз по скалистому склону Волги…

Сознание провалилось во тьму – густую, муторную, вязкую. Сквозь эту тьму Кошкин отчетливее всего чувствовал боль во всем теле и холод ледяной воды. Холод сковывал мышцы, вода заливала нос и рот, не давала дышать.

Лицо Светланы, ее руки, ее легкий стан мерещились ему и теперь: она кружилась и плясала в сей бесконечной тьме и была то ли спасением его, то ли проклятием.

Глава 12. На пленэре

Саша не надеялась, разумеется, что помощь Степану Егоровичу вдруг заставит его посмотреть на нее иначе. Увидеть те качества, которые он не замечал раньше, и понять, что она стала бы ему куда лучшей женой, чем та неведомая ей женщина, которая вымотала ему душу и сердце… Нет,