Пепел золотой птицы - Анастасия Александровна Логинова

Однако и Степан Егорович сегодня упомянул, что Алеша как-то по-особенному на нее смотрит. А теперь и Татьяна… и эти розы в букете…

Саша почувствовала, что ее щеки и того больше наливаются краской:

– Вы меня ужасно смущаете, Татьяна Ивановна, я отказываюсь понимать, что вы имеете в виду… – торопливо отозвалась она, пряча глаза.

– Что ж, тогда не буду, милая, – Татьяна не стала больше смеяться, но дружески погладила ее руку и только сказала напоследок: – и все же Алеша присылает букеты столь часто, что старые не успевают вянуть. Право, я уж не знаю, куда и вазы ставить их. Жаль, что вы не хотите забрать хотя бы один.

Она вздохнула притворно-тяжко и вышла позвать прислугу, чтобы убрали обрезки стеблей.

Саша же, оставшись с букетом один на один, еще некоторое время смотрела на него искоса, с затаенным испугом. Прежде чем все-таки коснуться кончиками пальцев нежных розовых лепестков. Когда-то она была бы счастлива получить такие цветы – но не от Алеши Громова.

Забирать вазу все же не стала. Пионы были невероятно хороши, однако Саша посчитала, что, забери она букет – это слишком ко многому ее обяжет.

Дома, в Петербурге, в ее комнатах уже почти что год стоял глиняный горшок с вечнозеленым фикусом. Глянцевые прохладные листья величественно покачивались всякий раз, когда она проходила мимо. Словно нарочно на себя внимание обращали. Подарок ее прежнего жениха, Кирилла Андреевича Воробьева. Кирилл Андреевич – человек очень… своеобразный. И подарки его были такими же. Фикус в горшке – в день, когда он признался в своих чувствах; и научная статья в журнале – в день, когда они расстались. Вот и все подарки. Статья, правда, была о серной кислоте… зато в ней имелось довольно милое посвящение для Саши.

Да, Саша именно от Кирилла Андреевича мечтала получить когда-то хотя бы скромный пучок полевых ромашек. Но это было очень давно. Много воды утекло, много всего переменилось. А Саша накрепко уяснила, что нельзя давать обещаний, если есть сомнения, что сумеешь их выполнить.

* * *

Как бы там ни было, Татьяна вскоре отлучилась, а Саша, наконец, осталась предоставленной сама себе и занялась тем, чем и собиралась – запиской. Первым делом она наведалась в кабинет Анатолия Павловича, служивший и библиотекой, и на время одолжила лупу – увеличительное стекло.

Дело в том, что она приметила некую деталь. Не известно, заметил ли это Степан Егорович, но лист с запиской был довольно плотным, совершенно белым – а по торцу оказался окрашен чем-то серо-зеленым. То ли бумага сама по себе была таковой, то ли…

В Италии они с тетушкой много где жили, подолгу нигде не задерживаясь. Но особенно Саше запала в сердце Кампанья и нанятая ими вилла, притаившаяся среди виноградников, оливковых рощ и фруктовых садов. Сашу, рожденную в Петербурге, с его бесконечно изящными, но все-таки каменными да холодными трущобами, приводили в восторг и трепет яркие цветные деревушки вдоль побережья и многочисленные холмы, поросшие буйной зеленью – повсюду, куда не кинь взгляд. С террас там открывался бескрайний простор Неаполитанского залива с морем, переливающимся всеми оттенками синего, и с рассыпанными по нему крохотными рыбацкими лодчонками. Виды эти до того радовали Сашу, до того наполняли ее душу, что она даже стала брать уроки живописи у одного старого художника-кампанца, чтобы запечатлеть хотя бы толику увиденной ею красоты.

Те уроки тоже отзывались в ее мыслях сами теплыми воспоминаниями. Кампанец хвалил ее, просил не забрасывать занятия по возвращению домой. Несколько своих акварельных работ Саша даже отправила с письмами Вареньке Кошкиной, к которой прониклась самыми дружескими чувствами – что бы там ни говорил Степан Егорович. А некоторые из акварелей откладывала в особенную папку, чтобы отправить их своему тогда еще жениху, Кириллу Андреевичу, в ответ на его письма. Те акварели были написаны с мыслями о нем. И имелся даже один его портрет – по памяти. Узкое, серьезное, но не лишенное привлекательности лицо с острыми скулами и горящими очередной идеей глазами за стеклами очков. Таким он ей запомнился. Жаль, что горели его глаза вечно чем-то другим, очередной статьей, вероятно, а вовсе не ею, его невестой. По крайней мере, за полгода разлуки Кирилл Андреевич написал ей единственное письмо и задолго до ее уроков живописи. А потому те акварели Сашей так и не были отправлены. Да и мысли о женихе, сперва довольно частые и пылкие, постепенно сошли на нет. Стерлись, размылись, словно та акварельная краска потоком воды. Вытеснялись воспоминаниями куда более яркими – о его товарище, господине Кошкине.

Кошкин ведь спас ее в самом прямом смысле. Спас маленького Александра. И, пусть не прямо, так косвенно поспособствовал тому, чтобы она сейчас имела все, что имеет. Не будь его в ее жизни – Саша, нужно думать, и теперь была бы бесправной приживалкой в семье ее брата…

Думала теперь Саша о своих акварелях лишь потому, что хорошо помнила то чувство досады, когда она – весьма неловкая во всем – неосторожно капала краской с кисти на свой альбом с холстами. Акварель тотчас растекалась безобразными пятнами, пачкала не только верхний лист – но и все прочие в альбоме. Вот точно так же пачкала, по торцу.

Поглядев на серо-зеленый край листа через увеличительно стекло, Саша совершенно точно уверилась, что не ошиблась. Это акварель. Ей нужно искать художника, стало быть.

Да долго искать и не пришлось…

Очень нехотя, с тяжелым сердцем, Саша поднялась на ноги и подошла к окну. Окна ее спальни выходили во внутренний двор Тарнавских – уютный зеленый сад. В саду и теперь прогуливалась ее тетушка с малышом Александром, радуясь его первым играм и смеху. В дальнем тихом углу, на качелях, обыкновенно сидела с какой-нибудь книгой Оленька, то и дело отрывая взгляд от страниц и мечтательно смотря вдаль. Младший сын Татьяны, рыжий и веснушчатый шестилетний Вася, шумел и задирал всех, кого только мог – а его бедная нянюшка всеми правдами и неправдами пыталась усмирить ребенка. Старший же сын Татьяны был не таков. Серьезный и вдумчивый, он любил расположиться в тени живописного сада с мольбертом и красками. У юного Игната Анатольевича, паренька неполных десяти лет, был явный талант к живописи, которым бесконечно гордилась его мать.

Понаблюдав за мальчиком из окна еще какое-то время, Саша решилась все-таки спуститься в сад и завести разговор.

* * *

Но сперва,