Назад в СССР: Классный руководитель, том 7 - Евгений Алексеев

И мы отправились вслед за ним куда-то на улицу. Прошли мимо здоровенной платформы, на которой я узрел операторский кран, рядом возились мужики в спецовках, закрепляли его, переговариваясь негромко матом.

В кафе вкусно пахло острыми специями, свежей сдобой. Посетителей набилась масса, среди них я узнал известных актёров, актрис, режиссёров. Кто-то снимался здесь в одном из многочисленных павильонов, кто-то занимался озвучанием: Леонов, Смоктуновский, Ахеджакова, Яковлев. Юрий Никулин, горячо жестикулируя, видимо, рассказывал очередную байку, которую его собеседники встречали громким ржаньем. Среди такой россыпи кинозвёзд я чувствовал себя очень неуютно, что называется, не в своей тарелке.

Стоять в очереди к раздаче нам не понадобилось. Дунаевский куда-то ушёл, вернулся с пустыми руками, уселся напротив. Но минут через пять подошёл официант с большим овальным подносом и выставил несколько блюд: три глубоких тарелки с супом, салатницу с горой оливье, бутерброды с сыром, колбасой. Только икры не доставало. Зато он поставил нам бутылку с грузинским вином и графинчик с прозрачной жидкостью.

— Елена, что будете пить? — спросил Максим. — Водку или вино?

— Вино. А вы что будете пить, Олег? — спросила Елена у меня.

— Он ничего пить не будет, — вмешался Дунаевский. — У него от спиртного эти самые, как их, клетки дохнут.

— Правда? — заморгала растерянно Дриацкая. — Почему? Все же люди пьют?

Я бросил злой взгляд на Дунаевского и ответил, как можно мягче:

— Елена, крепкий алкоголь ещё плохо на связки влияет.

Я помнил с сожалением, что Синатра своей любовью к бурбону — виски «Jack Daniel’s» уничтожил свой прекрасный голос.

— Да-да, это правда, — согласилась актриса.

Она аккуратно поднесла ложку с супом, отломила кусочек хлеба и положила в рот.

— Олег, — начал Дунаевский, когда наш обед уже подходил к концу. — Вернёмся к нашим баранам. Твоя задача: понравиться Лапину.

— Каким образом? Спеть для него «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди»?

Я знал, что после прихода Лапина на ТВ в роли Хозяина, он начал закручивать гайки, увеличивая количество патриотических песен о партии и комсомоле, убирая с экрана тех, кто эти песни не пел. И кроме того, Лапин был жёстким антисемитом. По его указанию с телеэкрана убрали Мулермана, Ведищеву, Бродскую, Миансарову и многих других прекрасных артистов, некоторые были вынуждены свалить за кордон. Из евреев он оставил одного Кобзона. А меня с моими чёрными волосами порой принимали за «жидовскую морду».

— Кстати, если знаешь эту песню, вполне можешь спеть. Не развалишься. И ещё он оперетку любит. Чего-нибудь знаешь из этого?

— Я оперетту тоже люблю, несколько арий могу исполнить, — ответил я, хотя не понимал, зачем что-то вообще петь, если мы в студии сделали уже записи нескольких песен?

— Ой, как здорово, — захлопала в ладоши Елена. — Мне тоже нравится. Олег, а что вы любите?

— Стандартно. «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось. Лишь для тебя сердце пылало любя», — напел я.

Макс на миг застыл с надкусанным бутербродом в руке.

— Слушай, ну это же отпад. Леночка, а ты подпеть Олегу сможешь?

— Смогу, — улыбнулась она уверенно, и тоже напела: «Помнишь ли ты наши мечты? Пусть это был только сон — мне дорог он!»

— О! Ну тогда я спокоен, — Макс вновь впился в бутерброд зубами, потом опрокинул стопку с водкой.

После импровизированной репетиции мы вновь вернулись в основное здание. Но теперь Макс отвёл нас в небольшой кинозал на первом этаже, мест на триста. Над сценой висел длинный белый экран, со шторами по краям. В окошках операторской над рядами кресел горел свет. Видно, решили ещё и показать что-то Хозяину.

Среди зрителей я узрел режиссёра, сценариста, видимо, оператора и ещё несколько человек из киногруппы. Тут же заметил Алису Бруновну, одетую очень просто, но элегантно, в батник с набивным рисунком, который ей шёл. И Боярского в куртке. Но сидел актёр не рядом с Фрейндлих, а с каким-то мужиком.

Около кресла в центре первого ряда стоял низкий столик с графином, пепельницей и микрофоном на стойке.

Кого я не смог найти среди зрителей, так это Сашку Абдулова, а ведь здесь будет решаться его судьба. Но я не стал спрашивать Макса об этом, композитор отвёл нас на кресла первого ряда, слева от сцены.

Сидели мы довольно долго, я начал клевать носом. Но тут зал ожил, пробежал гомон. И я увидел, как в проёме двери появился плотный, с округлыми плечами мужчина в хорошо сидевшем на нем костюме серо-стального цвета. Квадратное лицо, уже сильно оплывшее, лоб казался ещё больше из-за сильного облысения, очки в толстой темной оправе, сжатые в одну линию губы. Его сопровождали несколько человек в одинаковых темно-серых костюмах, немолодая женщина и ещё один лысоватый мужчина, одетый в строгий костюм, но явно хуже по качеству, чем у Хозяина. Лапин медленно и важно прошёл по ступенькам до первого ряда и сел на кресло рядом со столиком. И сопровождающие его окружили со всех сторон.

— Ну что ж, покажите нам отснятый материал, — проронил он.

В зале погас свет, из окошка операторской вырвался ослепительный луч, и я увидел на экране женщину с хлопушкой в руках, на которой мелом было написано название фильма, номер сцены, дубля. Удар доски о доску, и тут началась сцена с Абдуловым, который пел вместе с Евгенией Симоновой, под фонограмму, которую мы записали вместе с Дриацкой. Это выглядело так странно, так необычно, что я даже не сразу ощутил неприязнь к собственному голосу. Симонова выглядела совсем иначе, чем Алфёрова, играла по-другому, живо, с лукавой улыбкой, с хитринкой в глазах, гибко и изящно ускользала от Д’Артаньяна-Абдулова.

Когда плёнка закончилась, показав обрубленный хвостик, Лапин проронил:

— Прошу на сцену исполнителей песен.

Макс толкнул меня в бок, и я встал, оправил пиджак, помог выбраться Елене и мы вышли с ней к микрофону. За нами последовал и Макс. И представил нас Лапину.

Тот кивнул, оглядев нас благосклонно, и проронил:

— Хорошо. Теперь — второй исполнитель. Прошу.

С рядов вышел Боярский, одетый в чёрную футболку с треугольным вырезом, куртку и брюки с небольшими клёшами. И я заметил, что Лапин чуть поморщился и сжал сильнее губы. И я подумал, что ему не понравилось, как Михаил одет, я-то приехал прямо из школы, в костюме, белой рубашке, при галстуке.

— Слушаю вас, — Лапин чуть махнул рукой. — Фонограмма.

И теперь Боярский начал петь дуэтом с Еленой. Он выводил рулады абсолютно в том же стиле, что и я. Разумеется, я копировал его исполнение. Но тут возникла парадоксальная ситуация — что