Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

— Ответ на вопрос «что есть мышление?» предполагалось получить в теории мышления?

Это сложный вопрос. Поэтому я [обозначил здесь на схеме] «методологию исследования мышления».

Где будет получаться ответ? Я в прошлый раз говорил о том, что в ответ на этот вопрос начали развиваться онтологические исследования и разработки. Начали строить онтологии, и эта работа продолжается. Поэтому вроде не в теории. Но и в теории, и в методологии исследования, и во всех других.

— Онтологию на этой схеме нельзя показать. В каком месте она лежит?

Со временем все появится. Тогда никакого ответа у нас не было. Мы говорили: «Исследовать надо мышление». И произносили слово «мышление» с придыханием. Но никакой теории мышления у нас не было.

Теперь следующий ход. Параллельно со всем тем, о чем я сейчас рассказывал, в программе 1954 года был сформулирован тезис, значимость которого тогда не очень понималась, но он исключительно важный и принципиальный и касался функций и статуса той логики, которую надо было развивать.

Утверждалось, что логика должна быть «логикой науки». И это было второе, совсем иное схематическое толкование логики. При этом, когда говорили «логика», то имелась в виду не традиционная логика, а вот та логика — «наука о мышлении», теория мышления, которая должна была быть построена.

Но оппозиция между проектируемой «наукой о мышлении» и уже существующей логикой обозначала и противопоставление их друг другу именно с точки зрения этого тезиса — логика должна быть «логикой науки».

По вопросу о том, в какой мере схемы и формулы исчислений в традиционной логике изображают реальные единицы мышления, можно было еще спорить. А вот по вопросу о том, может ли традиционная логика быть логикой науки, в то время спора быть не могло. Всем было достаточно ясно, что традиционная логика функции логики науки не выполняет. И это был фактически основной пункт обвинения в адрес традиционных логик. И оружие скрещивалось именно в этом пункте.

Именно этому вопросу, по сути дела, и была посвящена дискуссия в октябре 1953 — марте 1954 года[519] и дискуссия о философии и естествознании в апреле — мае 1954 года — дискуссия по проблемам современной методологии. Потому что этот основной пункт, что философы и логики не выполняют своих профессиональных обязанностей и не могут дать средства для организации научного исследования, для оформления рефлексии для ученых-исследователей, не могут дать языка для разговора по поводу их собственной практики, деятельности и мышления — это было все ясно и составляло основной предмет дискуссии. И существующие логические понятия и формулы оценивались именно с точки зрения этого функционального назначения. Считалось, что логика должна давать эти средства.

Конечно, может быть и радикальная точка зрения. Например, Лукасевич как чистый логик, не как методолог мог бы, наверное, сказать: «Логика? Что вы от нас хотите, друзья мои? Вы смешны и наивны. Логика имеет свое назначение. Логика есть теория единичного, частного, общего. Она все эти проблемы разрешила, и еще Кант это понимал и об этом написал — про общую логику. А вы хотите чего-то несусветного».

Итак, подавляющее большинство участников дискуссии 1953–1954 года исходили из того, что логика должна выполнять функцию логики науки. Но если мы задумаемся немножко, то поймем, что это словосочетание «логика науки», в общем-то, не имело денотата. На уровне смысла было понятно, о чем идет речь. А вот что значит «логика науки», было непонятно, требовало обсуждения.

Потом уже, где-то года через два мы узнали, что эти наши дискуссии развертывались на фоне примерно таких же дискуссий в школах неопозитивизма. Выражение «философия науки» тогда тоже не было в ходу. Были «философские вопросы естествознания». Была единая марксистская философия — диамат, истмат[520]. И она была универсумальной. Философии науки не было. Философия науки была выдвинута позитивистами.

Но точно так же — «логика науки». Это было нечто совершенно новое, и эти слова произносились с большим смыслом, с пафосом, с трибуны: «Логика должна быть логикой науки. А современная формальная логика такой логикой науки не является. То есть не дает никаких «правил для руководства ума”». А кроме того, приводились различные примеры из истории науки. И здесь огромную роль играли наши обращения к методологии XVII века. В известном смысле образцом для всех наших построений стали работы Декарта «Правила для руководства ума», «Рассуждения о методе» и Бэкона — «Великое восстановление наук», «Новый Органон», «О принципах и началах» — весь комплекс методологии XVII столетия, который точно так же развертывался в оппозиции к традиционной формальной логике и нес за собой «великое усовершенствование наук».

Поэтому, когда я говорил, что логика должна быть логикой науки, то здесь практически делалась попытка связать два разных плана, а именно: с одной стороны, план «великого усовершенствования наук» и новую методологию, а с другой стороны — ориентация на логические схематизмы и формулы, и через них — на построение теории мышления. То есть утверждалось, таким образом, что такие «правила для руководства ума» дает теория мышления. Поэтому теория мышления и должна стать одновременно логикой науки. Ибо ученые, которые ведут исследование, мыслят, и им нужны правила, по которым они могут мыслить. Но мы должны быть убеждены в том, что мышление должно развертываться по правилам. Мышление есть правилосообразная деятельность.

К вопросу о мышлении и сознании. Нам приходилось сталкиваться с таким количеством [бессмысленного] сознания, что мы ставили для себя вопрос: откуда все это происходит, что человек глуп или не глуп? В чем разница между людьми совершенно глупыми и непонимающими в деле и людьми, немножко понимающими в деле, способными как-то рассуждать? Мы приходили к ответу, что вообще-то сознание не виновато, поскольку тут нам стал симпатичен тезис Локка, а потом и Фрэнка Джексона о том, что сознание — «чистая доска», на котором надо написать соответствующие программы, и тогда оно будет культурным, и тогда оно может мыслить. Привлекалось известное выражение Ульдалля о том, что мышление, как танцы лошадей, встречается столь же редко, требует специального научения, играет примерно такую же роль в жизни людей[521].

Но мы занимались этим мышлением и видели свою функцию в том, чтобы выработать для мира науки, для ученых соответствующие «правила для руководства ума». И, как видите, здесь реализовались гегелевские принципы. Как только я прочертил всю эту картинку со всеми ее подпространствами (см. рис. 10), так сразу вырисовывается это единство, тождество всех тех планов методологии, логики, теории познания,