Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Здесь я сделаю паузу, так как дальше начнутся более тонкие вещи и один очень существенный поворот: я буду развертывать узел проблем, возникающих из-за таких стяжек и взаимоотождествлений.

Есть тут какие-то вопросы?

— На дискуссии 1953 года на философском факультете шла в основном борьба между формальной и диалектической логикой. В прошлый раз вы сказали об этом. А была ли к тому времени диалектическая логика?

Для того чтобы были диалектические логики, необязательно существование диалектической логики. Диалектической логики могло не быть, а диалектических логиков было достаточно много. И они все обладали хорошим голосом.

Кстати, к вопросу, что «существуют логики»… А была ли в то время в СССР формальная логика? Я бы затруднился ответить. Я знаю, что были формальные логики, я с ними общался, А вот была ли формальная логика — я не знаю. Вообще, при каких условиях можно отвечать на вопросы: когда есть формальная логика? когда есть физика? когда есть математика? когда есть биология?

Да, было столкновение между диалектическими логиками и формальными логиками за влияние и власть. Вплоть до количества часов, которые они читали, и вплоть до обсуждения вопроса, кто должен начинать читать курс логики на первом курсе. Потому что известно, кто читает лекции на первом курсе, тот и остается властителем душ почти всех студентов до последнего курса. Это было очень важно, это был принципиальный вопрос: с чего надо начинать первый курс? С чтения формальной логики или чтения диалектической логики? Но идеологические тематизмы этой дискуссии и те принципы, вокруг которых шла борьба, были связаны с функцией и назначением логики.

Я рассказывал о том, что логика преподавалась в средней школе, в 10-м классе, воспроизводилась огромная армия преподавателей логики. Я, правда, не знаю, куда она делась… Но тогда все это было. И поэтому особенно остро стоял вопрос: если вы воспроизводите армию специалистов, то что они должны делать? Что они должны делать на нижнем уровне и вплоть до верхнего — профессуры МГУ? Что они делали? Они, как «граммофонные пластинки», читали заученные тексты. Статьи в это время не публиковали. Если выходила какая-то статья — даже маленькая, — это было событие. Он — автор статьи! Никто не спрашивал, какое там содержание. Он — автор статьи, он опубликовал статью… И это было уже невероятно значимым. Он ходил три месяца надувшись, его распирало: он опубликовал статью, и это реально. Но поскольку их была целая армия, то надо было отвечать на вопрос: а что она должна делать?

И вот появился этот тезис: развивать «правила для руководства ума» ученых. Это же, кроме того, было большое окаянство. На дискуссии 1959 года я присутствовал при такой сцене: один очень высокого о себе мнения философ рассказывал о том, что сделал большое философское, логическое открытие. Дело происходило в большом зале Дома ученых. И Пётр Николаевич Федосеев, который вел это заседание, сказал: «Да, мне это очень приятно. А вы посоветовались с видными естественниками? Проверили у них правильность вашего изображения?» Поскольку философ или логик не мог сделать какого-то открытия, предварительно не посоветовавшись с физиком, по возможности с академиком или математиком. Это изображение не могло быть зафиксировано как таковое, если этот физик, математик или биолог не скажут: «Да, это правильно!» Поэтому тезис «логика — руководство для ума ученых» содержал в себе невероятный заряд окаянства. Это означало, что эти малограмотные логики и философы (именно малограмотные) претендовали на то, что они будут управлять работой ученых: физиков, химиков, математиков, всех, кто работал в то время над созданием атомной бомбы, космических ракет. И хотя сами логики, может, не очень понимали, что они говорили, но физики, химики, участвовавшие в этих конференциях, понимали. Понимали и говорили: «Как? Эти неграмотные болтуны хотят нами управлять?!»

Всякий ученый, историк, психолог говорит: «Как это так? Ведь они собираются давать нам правила, по которым мы будем вести научную работу». Что это вообще значит — давать «правила для руководства ума» и вообще выполнять логические и методологические функции? Но когда на собрании философов и логиков произносился тезис, что логика должна быть логикой науки, то есть руководством для нее, и приводились примеры того, что открытия Декарта, Бэкона определяли развитие науки XVII–XVIII века, что, скажем, Кассирер различил понятие субстанции и понятие функции, а великий русский ученый, академик Курнаков взял это и сразу построил новую химию, что Лавуазье и Бертоле, Фуркруа и другие строили свои учебники химии под прямым руководством, определяющим влиянием идей Кондильяка, о чем они там пишут и объясняют, как эти простенькие, маленькие идеи Кондильяка создают новую научную химию, когда все это рассказывалось и демонстрировалось, тогда философы и логики начинали аплодировать. Причем аплодировали все дружно. Но здесь не было различия между формальными и диалектическими логиками, так как речь шла об идеологии профессии. И тут каждое слово, кто бы его ни сказал, даже такой крайний радикал, шло на пользу профессии.

Если бы это функциональное назначение логики было отрефлектировано, то теперь и с качественной точки зрения можно было бы давать оценку и тому аппарату логики, который уже был, и тем проектам, которые разрабатывают и будущей теории мышления. Вот что было очень важно. И поэтому именно в этом плане, по этой линии шла и продолжается борьба до сегодняшнего дня с переменным, правда, успехом, который определяется, с одной стороны, уровнем притязаний, окаянства логиков, методологов и философов, с другой стороны — сопротивлением научного мира.

И под этим лозунгом мы организовывали первый всесоюзный симпозиум[522]. В 1960 и 1961 годах для меня было исключительно, принципиально важно, чтобы на материалах первого всесоюзного симпозиума стояло название «по методологии и логике наук». Обратите внимание: не «по логике и методологии» и не «по методологии науки и логики», а по «методологии и логике наук».

Теперь я бы посмеялся над этим и сказал, что это несуразица, поскольку не должно быть «методологии науки», а «логика науки» — вообще бессмысленное образование: этого не было и быть никогда не может. А тогда это было невероятно принципиальным.

И это остается принципиальным и сейчас, так как в 1982 году на VIII Всесоюзной конференции по логике и методологии науки[523] столкновения шли по этим линиям, хотя и со значительно меньшим уровнем притязания. Скажем, Владимир Александрович Смирнов с одной стороны, Попович, Садовский с другой говорили: «И будет большой ошибкой, если из науки снова выбросить логику. Союз логики и науки очень важен для развития и логики, и науки. Поэтому все те, кто говорит, что нам не нужна логика, ошибаются». И этот