Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

лейтмотив обсуждался и на пленарном заседании, [и на секциях] с первого и до последнего заседания. Все докладчики произносили эту сакраментальную фразу. И ответ на этот вопрос представляется до сих пор невероятно сложным…

И сегодня выражение «методология науки» стало достаточно широко использоваться, стало уже настолько расхожим, что приходится принимать это во внимание и кратко как-то отразить. Особенно это было резко обозначено на VII симпозиуме в 1976 году[524], поскольку к этому времени практически все стали методологами науки, даже логики. Это было кульминацией, поскольку [потом активность] резко упала. Тогда я даже присутствовал при одной такой интерпретации, когда человек, облеченный полномочиями, сказал, что выражение «методология науки» и тем более выражение «логика науки» являются антимарксистскими.

Я делаю следующий шаг. Возвращаюсь к теории мышления, или науке о мышлении. Я только хочу обратить ваше внимание на то, что я сейчас делаю этими своими переходами, как бы колебаниями, или бросками к основаниям — из одного пространства организации в другое пространство: я своеобразно имитирую ход движения мысли.

И здесь образуется очень сложное пространство рефлексии, понимания, мышления, мыследеятельности, и это пространство организовано фокусно и оно разнородно. Мы уже здесь должны понимать, что процесс мыслительной работы, определяющей развитие всей этой области, может идти и идет полифонически, то есть разные участники методологического движения или разные исследователи кружка в разное время в своей работе фокусируются на разных точках и производят разное сопоставление и стяжки в рамках этого непрерывно разрастающегося пространства. И каждое из таких сопоставлений, или стяжек: «логика науки — теория мышления», «логика науки — формальная логика», «теория мышления — формальная логика», «мышление — логика», «наука логики» или, скажем, «логика науки» порождает новые полюсы, новый круг достаточно сложных проблем, новые возможности для развития содержания и соответствующей технологии работы. И каждое из них может идти независимо друг от друга, без какой-то общей программы и общего плана работы. И это создает такое полифоническое движение, в котором непрерывно происходят столкновения, возникают конфликты, противоречия, складывается достаточно сложный, внутренне очень мощный, богатый по своим возможностям организм, или мегамашина работы.

Это чуть дальше, к концу 1954 — началу 1955 года приведет к необходимости разработки программы как таковой, к необходимости выделения специальной работы по программированию и планированию этих исследований и разработок. Это создаст особый слой программной работы и заставит нас через какие-то достаточно короткие промежутки времени публиковать новые и новые усовершенствованные программы. Тогда этого еще не было. Это только еще намечается и движется. И когда я прорисовывал сейчас самым схематическим и эскизным образом это пространство, я только намечал эти будущие возможности их развертывания. И поэтому я не случайно перехожу от одного фокуса в другой, произвожу там соответствующие действия сопоставления и стяжки: тем самым я в какой-то мере имитирую и воспроизвожу нашу собственную историю.

При этом, конечно, все время есть два вопроса.

Первый вопрос: достаточно ли точно я работаю в имитации истории? Может быть много разных историй, и, наверное, разные участники движения и члены кружка будут искать разные истории. Тут, таким образом, достаточно много моей субъективной позиции, моего произвола.

Второй вопрос касается внутренней логики. В этом пункте вроде бы разрешается вопрос с произволом, потому что, утверждаю я, вся эта последовательность перехода от одного фокуса в другой, на мой взгляд, отнюдь не была случайной. Там есть своя жестокая внутренняя необходимость. И хотя историй можно писать много, но ход ее движения был отнюдь не случайным. И в этом плане именно эта структура, которая постепенно, шаг за шагом разворачивалась, реализовала достаточно узкую воронку возможностей. И любые переходы здесь допустимы. В этих переходах была строго определенная логика — логика в смысле внутренней необходимости, которую я сейчас и пытаюсь воспроизвести.

Итак, фиксация здесь категорий структуры и процесса, с одной стороны, категории деятельности с другой, должна была привести в итоге к развитию двух или трех планов.

С одной стороны, в интенции на мышление как объект науки логики, применение категорий структуры и процесса и категории деятельности должно было задать определенную типологию, или набор типов теорий мышления, которые мы могли строить, а с другой стороны, определить значимость каждой из них. При этом, поскольку это все в нашей рефлексии — категории структуры и процесса, с одной стороны, и категории деятельности, с другой, — то эта научная теория мышления должна была быть прорисована соответственно выбранным категориям. И, таким образом, здесь теперь фокус, который я собираюсь обсуждать. И это один план.

Второй план: одновременное применение категории структуры, процесса и категории деятельности должно было обратить ваше внимание на проблему соотнесения части самих категорий и вывести, следовательно, нас к анализу способов связей категорий и к взаимному отображению друг на друга категории процесса и структуры и категории деятельности.

В третьем направлении это должно было привести к разработке специальной методологии всех этих работ. Каких? С одной стороны, построение методологии, построение науки о мышлении, или теории мышления. Но, с другой стороны, методология работает с категориальными связками. Так как результатом соотнесения того и другого являются онтологические картины, то, следовательно, это онтологии методологической работы (об этом я говорил в прошлый раз). И, соответственно, должно было развертываться тело самой методологии, поскольку она должна была выражать себя и оставлять следы не только в продуктах своей работы, но и в рамках организации самой себя.

Громыко: Этот блок логических схем как-то «снимался», как-то втягивался? Что с ним происходило?

Это я описывал в прошлый раз. Но скорее в негативном плане: с одной стороны, мы имели этот корпус традиционных схем и формул логики и достаточно быстро поняли и в дискуссии утвердились в том, что эти схемы малопригодны для описания мышления в любой форме — в форме ли структуры, в форме ли процесса. Мы поэтому должны были усовершенствовать эти схемы логики, а с другой стороны, отбрасывать их и строить новые.

Скажем, вся серия работ по атрибутивным знаниям[525], которая была выполнена уже в 1952 году, потом еще усовершенствована где-то в 1958–1959 году (я продолжаю над этим работать)[526], была попыткой так организовать традиционные схемы формальной логики, чтобы они могли использоваться для анализа коммуникативного мышления. И вроде бы в этом плане мы преуспели. И таким образом втянули это в мышление. Сейчас, уже в 80-е годы, это все требует соответствующих корректировок, потому что теперь надо ответить на вопрос: что мы таким образом описали уже относительно наших неимоверно разросшихся, или выросших, развитых представлений? Но мы вроде тоже имеем ответ на этот вопрос.

То