Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

наркома Чичерина и полпреда Крестинского. Двадцать четвертого февраля 1925 года в ход пошла тяжелая артиллерия: председатель Совнаркома Алексей Рыков предложил Ранцау политическое соглашение с недвусмысленным намеком на военный союз. В варианте, датированном 21 ноября 1925 года, сущность предложений раскрывалась таким образом: «Германское и советское правительства взаимно обязуются не совершать прямых нападений или какого бы то ни было рода других недружелюбных действий друг против друга и не вступать ни в какие политические или экономические блоки, договоры, соглашения или комбинации с третьими державами против другой договаривающейся стороны». Далее шло разъяснение: «Такого рода комбинациями следует считать всякие оформленные или неоформленные экономические соглашения, имеющие целью затруднить другой договаривающейся стороне ведение ею внешней торговли, получение кредита, совершение финансовых операций и создать прочие технические трудности при выполнении экономических задач».

Штреземан не спешил принимать предложение, потому что советская сторона могла истолковать любую договоренность между капиталистическими державами как направленную против нее. Особенно нервную реакцию Кремля вызвали заключенные в октябре 1925 года Локарнские соглашения, по которым Германия признала нерушимость своих западных границ с Францией и Бельгией, определенных Версальским договором. Недовольному командующему вооруженными силами Зекту пришлось уступить перед мнением большинства правящих кругов. Однако в отношении восточной границы этого не обещал ни один веймарский канцлер или министр иностранных дел, что сильно нервировало Варшаву. Локарнские соглашения стали платой за право вступить в Лигу Наций и таким образом реабилитироваться в глазах мирового сообщества, к чему более всего стремился Штреземан. Советские лидеры хотели предотвратить формирование единого антисоветского фронта, которое они сорвали Рапалльским договором. Поэтому их предложения обычно открывались ссылкой на него.

Самым влиятельным советником Штреземана считался… британский посол в Берлине лорд д’Абернон, которого один видный немецкий политик охарактеризовал Чичерину как «опасного Мефистофеля». В Лондоне признавшее в 1924 году Советский Союз лейбористское правительство Рамсея Макдональда недолго продержалось у власти и уступило место консервативному кабинету Стенли Болдуина, который большевиков в лучшем случае терпел. В апреле 1925 года министр иностранных дел Остин Чемберлен заявил советскому полпреду, что займов Москве британское правительство не даст, частные займы гарантировать не будет и может лишь не ставить препятствий к их получению. На международной арене Штреземану приходилось лавировать между Лондоном, Парижем и Москвой, дома — между фракциями в рейхстаге. Партия католического центра ненавидела большевиков за преследование церкви. Социал-демократы, которых Коминтерн называл не иначе как социал-предатели, своего негативного отношения к Москве не изменили. Коммунисты смешали все карты тягой к экстремизму. И только германские националисты оказались надежными и последовательными сторонниками партнерства с Москвой.

Посол Ранцау иногда облегчал своему шефу Штреземану это лавирование, но нередко и усложнял его. В беседах с Чичериным он любил подчеркивать, что как должностное лицо не имеет права критиковать собственное правительство, но Георгий Васильевич правильно понимал намеки и делал вывод, что граф с министром решительно не согласен. Частые отлучки посла из Москвы тоже объяснялись отнюдь не небрежным отношением к своим обязанностям. «Вояжи Ранцау в Берлин, — свидетельствует Дирксен, — были проблемой для Штреземана, МИД и всех остальных, имевших отношение к делу. День его прибытия был известен, но день отъезда — никогда. Он настаивал на том, чтобы время отъезда до самого конца оставалось неопределенным, чтобы усилить в столице свое положение и политическое влияние, а главное — задушить в зародыше все возможные интриги, которые плелись против него. Самые сложные схемы и уловки были направлены на то, чтобы заставить графа убраться из столицы, поскольку ни у кого не хватало смелости открыто сказать ему, что официальные обязанности требуют его присутствия на посту в Москве». Очарование аристократии действовало и на веймарских выскочек.

В разговоре с Чичериным 8 апреля 1925 года Ранцау многозначительно обронил, что «может быть, совсем не вернется, если окажется, что германское правительство действительно пошло по новому пути». «Я ему сказал, — записал нарком, — что при борьбе за известную линию не следует покидать стратегических позиций и что его пребывание на посту здесь есть позиция в борьбе за определенную линию. На это он ответил, что для него имеет смысл быть на этом посту, если он имеет какое-нибудь значение и влияние. Если же он будет здесь только для проформы и его взгляды не будут иметь для Берлина никакого значения, его пребывание здесь будет только вредным. Он патетически восклицал: „Я готов играть трагическую роль, но не согласен играть комическую роль“».

Ранцау не пришлось подавать в отставку. Двенадцатого октября 1925 года в Москве он и Литвинов поставили подписи под новым торговым договором. Чичерин в это время находился в Германии, пытаясь подвигнуть немцев к политическому соглашению. Штреземан, его заместитель Шуберт, начальник правового департамента Гаус и начальник русского отдела Дирксен запаслись проектами и вариантами на все случаи жизни, но стремились обойтись без широковещательных обещаний и деклараций, которых добивалась Москва. По воспоминаниям Дирксена, Ранцау в процессе подготовки договора «спорил скорее как представитель русских, а не как один из тех, кто должен разъяснять германскую точку зрения русскому правительству», а вскоре охладел к самой идее, поскольку не ему дано было принимать окончательные решения. Тем не менее в апреле 1927 года в Баден-Бадене Штреземан доверительно сказал Чичерину, что не собирается менять посла в Москве: «…его дефекты известны, но не мешают тому, что он политически ведет желательную общую линию».

Двадцать четвертого апреля 1926 года в Берлине Штреземан и полпред Крестинский подписали двусторонний договор о дружбе и взаимном нейтралитете, подтверждавший и продолжавший положения Рапалльского договора сроком на пять лет. В намерения прозападного руководства германской дипломатии, по свидетельству Дирксена, «совсем не входило желание сопровождать подписание пакта всякими протокольными мелочами и прочими вещичками, подчеркивающими пылкую любовь и взаимную дружбу. Поэтому акт подписания был сведен к минимуму приличествующих делу мизансцен, после чего последовал ни к чему не обязывающий завтрак с несколькими поздравительными фразами, которые пробормотал Штреземан».

Но дело было сделано. В том же году при вступлении в Лигу Наций Штреземан, в соответствии с обязательствами по Берлинскому договору, заявил, что Германия не примет участия в военных акциях против СССР, не пропустит войска других стран через свою территорию и что объявление Советского Союза нападающей стороной может быть произведено Лигой только с согласия Германии. С этим заявлением приходилось считаться даже тем, кому не хотелось этого делать.

Шестнадцатого апреля 1927 года, в пятую годовщину Рапалльского договора, замещавший Чичерина Литвинов направил поздравительную телеграмму Штреземану и письмо Ранцау. Министр ответил на любезность приличествующей случаю любезностью, но посол счел нужным выйти за рамки дипломатического протокола. «Договор оправдал надежды, — писал он. —