Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

ситуация: один на сцене мучается, а другой на это праздно смотрит. Я не могу в этом не признаться, потому что это очень важная часть меня. Я вообще из этого состою: из сомнения, из неуверенности в себе.

И вот я репетирую в «Современнике» свою первую большую роль, прекрасно понимаю, что у меня не получается, а рядом со мной партнеры репетируют прекрасно.

Дневной прогон заканчивается: кто-то идет в буфет, кто-то домой едет передохнуть. А я, чтобы не встречаться с теми, с кем только что «так плохо» репетировал, прячусь за задником декорации.

На сцене к спектаклю «Валентин и Валентина» уже была выставлена декорация Давида Боровского – высокие фанерные щиты. За ними я нашел для себя специальное укромное местечко, где просиживал в одиночестве по несколько часов до вечерней репетиции, даже в буфет не ходил, чтобы ни с кем не встречаться.

Я не мог себе представить, как буду есть капусту, а мой партнер в этот момент будет смотреть на меня и думать: «Вот ты ешь капусту, Райкин, а играешь-то ты плохо». Я ведь и сам так о других думал. И не потому, что я злой. Смотрю на артиста, который плохо играет в каком-то спектакле, и думаю почти с завистью: «Вот он жует в перерыве, какие-то процессы пищеварения допускает, а играет он плохо. Я бы на его месте постоянно этим мучился, а ему нормально».

Про такую тотальную рефлексию и самоедство написано в «Записках из подполья» Достоевского. Я тогда именно так себя чувствовал, слово в слово! У Достоевского написано: «Я все время думал: „Господи, ну почему все эти люди не стесняются? У них такие глупые лица, да они просто уроды, а им все равно!“».

Конечно, это был абсолютный идиотизм с моей стороны. Но тогда по-другому чувствовать я не мог. Я дожидался вечерней репетиции в своей коморке за декорацией и появлялся на сцене так, как будто только что пришел из дома. Жил я тогда рядом с театром, в Благовещенском переулке, а «Современник» находился на площади Маяковского. Но куда там домой пойти, я даже мимо театрального вахтера не мог себе позволить проскочить, потому что знал, что он тоже на репетицию заглядывал и видел, как я плохо играю.

Родители, конечно, не понимали, что со мной происходит, а я не мог с ними это обсуждать. Терпеть не мог их расспросов, особенно мамин участливый взгляд – меня это безумно раздражало. Это состояние длилось долго, ему не было конца…

Помню, что на репетиции «Валентина и Валентины» приходил Олег Павлович Табаков, помогал Фокину. Меня это мучило страшно. Дело в том, что Табаков ко мне очень хорошо относился, я бы сказал, с большой надеждой. Он видел, что со мной что-то не то происходит, и старался мне помочь: показывал, «как нужно играть», показывал «из себя», со своей манерой, чем очень меня подавлял – меня такая его помощь страшно зажимала.

Табаков сокрушался: «Ты чего такой квёлый, Костя? Ты что, не ешь, что ли, совсем? Ты пойди сейчас домой, нажрись, как питон, а потом поспи». Это были его методы. Но на меня такие способы не действовали.

Позже я у Олега Павловича спрашивал, откуда в нем такая колоссальная уверенность в себе. Он отвечал: «Ну, старик, слушай, надо один раз поиметь успех и понять, что ты интересен».

Ох ты, боже мой, ну как это? Да это вообще не про меня! Ну как можно один раз поиметь успех, а потом раз и навсегда решить, что ты интересен? Каким же нужно быть легкомысленным! А вдруг это был случайный успех, а завтра меня разоблачат?! А если не завтра, то позднее, в другой роли. Неужели можно для себя раз и навсегда определить, что ты в полном порядке? Да как это так? Каждая следующая работа, каждый следующий день – это опять все с белого листа начинать… Вот так я устроен.

Я, конечно, очень Олегу Павловичу благодарен: он специально тогда шокировал меня своим легкомыслием, смеялся надо мной, пытаясь облегчить мою участь. Табаков давал мне понять, что вот так, как я, постоянно вгрызаться в себя нельзя.

Помню, позже я репетировал в спектакле Фокина «С любимыми не расставайтесь» маленькую роль – Валеру. И только на пятидесятом спектакле я сыграл так, как считал нужным, а до того не мог освободиться. Фокин предложил мне такой рисунок роли, который требовал абсолютной свободы и наглости. При этом в зале на репетициях сидел Табаков и постоянно надо мной смеялся. Я спрашиваю: «Что вы смеетесь?» Он отвечает: «Потому что ты так трагически говоришь режиссеру: „Можно еще раз попробовать, можно еще раз?“ Без всякой надежды на успех…»

Он ржал надо мной, а я не знал, куда деться от самого себя, от своих медлительности и стеснительности. Конечно, я понимаю, что планка, то есть уровень требований к самому себе, у меня была непомерно высокая. Я всегда был перфекционистом, а в тот период – особенно. Я уже говорил, что мне хотелось, чтобы тучи расходились, когда я на сцене играю… А они не то чтобы не расходились, они сгущались.

Еще был случай показательный. Мы репетировали с Ирой Акуловой «Валентина и Валентину», она была совершенная прелесть! Красивая, легкая, органичная, даже слегка легкомысленная. Думаю, это потом сказалось на ее судьбе, ей очень быстро становилось скучно играть.

Притом что она в «Современнике» репетировала, еще будучи студенткой Школы-студии МХАТ. В этом спектакле Ира играла настолько лучше меня, что это было практически неприлично. Во всяком случае, мне так казалось. Рядом с ней я чувствовал себя грузовым самолетом, который с большим усилием отрывается от земли и опять бьется о землю. А Ира, как параплан, в это время уже парила где-то в облаках.

Помню, как увидел изнутри свой любимый спектакль «Современника» «Обыкновенная история». Я ввелся в массовку: играл одного из чиновников, на заднем плане изображающих бюрократическую машину. Тогда я и увидел изнанку – какие же у меня были удивление и шок! Сколько там вскрылось непозволительного с точки зрения очарованного зрителя! Прежде всего – все время хулиганивший Табаков. Во время спектакля он незаметно для зала оплевывал нашу массовку. Он уже тогда был солидным человеком с брюшком и даже не всегда пытался это скрыть.

Когда я рассказывал папе про такие выпады, он приходил в ужас: для него подобное поведение было страшным кощунством по отношению к театру.

Вообще, мой отец относился к Табакову двояко. С одной стороны, он его