Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

редко посещала свою «Принцессу и Дровосека». Таким брошенным был и спектакль «Белоснежка и семь гномов», поставленный Табаковым по им же написанной вместе с Устиновым пьесе. У меня про все это есть чудовищные и смешные одновременно рассказы, которые вполне могли бы стать отдельным номером для выступления.

Я все десять лет играл гнома Среду в «Белоснежке» 1 января: в 10 утра и потом еще в 13:30. На грим (он был сложнейшим) я приходил, как и все актеры этого спектакля, к 8 утра.

Я вообще в детских спектаклях играл с большим воодушевлением, очень старался, к ненависти своих коллег. А вокруг тем временем происходили разного рода актерские безобразия.

Помню, я думал: «Господи, если когда-нибудь от меня в театре будет что-то зависеть больше, чем просто как от артиста, я костьми лягу, но никогда не позволю такого кощунства и надругательства над понятием „театр“».

Дети в зале сидят с распахнутыми лицами, они не понимают циничного юмора, который сквозит со сцены. Эти раздраженные утренние Белоснежки с немытыми волосами…

Для меня никогда не было проблемой встать рано и играть спектакль 1 января. Это было радостью: большая хара́ктерная роль, которую интересно исполнять. Но для многих артистов театра то, что их ставили играть 1 января в 10 утра, было свидетельством того, как пренебрежительно к ним лично относится руководство театра. Мыслили они так: «Разве такого-то и такого-то могли поставить на утро? А меня поставили…» Они считали, что занять артиста в утреннем детском спектакле – это не просто наказание, но лютое неуважение.

Я пользовался большим успехом у зрителей «Белоснежки», дети моего гнома Среду обожали. Я играл очень увлеченно, придумал в роли всякие интересные штуки. Мои партнеры с погасшими взглядами смотрели на меня по-волчьи.

Важно добавить, что этот спектакль ожил и заиграл новыми красками, когда Олегу Павловичу пришло в голову ввести в «Белоснежку» своих первых студентов, которым мы тогда уже преподавали в ГИТИСе. Ввелись Серёжа Газаров, который прекрасно играл Кактуса, замечательная Лариса Кузнецова играла Белоснежку, Лена Майорова была Злой Королевой.

Это была прелестная идея: спектакль мгновенно стал азартным и очень живым. Мы помогали студийцам вводиться, вместе репетировали. В отличие от артистов театра, для студийцев работать в спектакле «Современника» было счастьем.

Поскольку я сам тяжело входил в «Современник», хорошо понимал, что переход из института в театр – это всегда непростое время. Мне понадобилось около пяти лет, чтобы более или менее уверенно себя почувствовать. Примерно в этот же период меня стали звать с сольными номерами в разные сборные концерты. Был тогда такой Володя Фридман, администратор, который все это устраивал в Москве.

Первая серьезная уверенность в себе как в актере появилась у меня после спектакля Валеры Фокина «И пойду, и пойду» по «Запискам из подполья» и «Сну смешного человека» Достоевского. На тот момент Фокин был моим светом в окошке. Вся моя внутренняя опора состояла в нем, а так, конечно, нельзя. Он очень ценил меня, а я очень ценил то, что он меня так ценит. Но опора не сможет долго существовать, когда она вне тебя самого. Сразу после института я сильно от Фокина зависел, и он этим немножко пользовался. Валера человек жесткий, он меня иногда очень сурово учил и воспитывал.

Примерно в тот же период благодаря Фокину и Дрознину я стал всерьез интересоваться Гротовским. Галина Борисовна Волчек много о нем говорила, была с ним дружна.

Помимо спектакля «И пойду, и пойду» мы стали с Валерой делать внутри «Современника» эксперименты на малой сцене. Это были этюды по «Гамлету». В тот момент у меня с ним возникли творческие тёрки, потому что в нашей работе появилась странная половинчатость. С одной стороны, Фокин уверял меня, что не собирается этот спектакль показывать. Это была цепочка этюдов-проб, которые не предполагали зрителя. С другой стороны, два показа он все же сделал, еще и критиков на них пригласил. Мне это было не очень понятно. Я знал, что в этих этюдах шла внутренняя выработка нашего нового профессионального языка. Для меня это была колоссально важная работа, потому что я никогда в жизни ни до, ни после этого не достигал таких актерских психологических проникновений.

Бывало, мы делали этюды с утра до вечера, подходили к глубочайшему, острейшему состоянию, какому-то пику эмоциональной концентрации. Я играл «из себя» и про себя настолько, что меня буквально уносило. Иногда Валера не знал, как меня остановить. Однажды во время такой репетиции он щелкнул пальцами, и я упал в обморок.

Вообще, когда актер всерьез начинает заниматься ролью, он погружается в небывалые глубины. Ни один из самых серьезных исследователей какого-то литературного материала или конкретного персонажа, пользующийся только инструментом разума, никогда не сможет достичь такой точности, тонкости и глубины, как артист. Он же собой все проверяет, на себе – такой вот пещерный, первобытный способ освоения реальности. Чтобы понять человека, его поступки, характер и особенности личности, актер буквально пытается им стать.

Спектакль «И пойду, и пойду» по старой студийной традиции «Современника» обсуждали на труппе. Вообще, надо сказать, что эта традиция на тот момент была уже практически рудиментом, превратилась в поле для сведения счетов между актерами. Но наш спектакль практически единодушно приняли.

Помню, как Андрей Мягков стал на обсуждении говорить, что я в спектакле как-то излишне изысканно двигаюсь, мол, зачем это. И Олег Павлович Табаков, который в то время был с ним в большой конфронтации, на это при всех сказал: «Кость, это потому, что Андрей Васильевич хочет, чтобы ты двигался так же плохо, как он. Ревнует. Не надо это слушать». И такие комментарии – это еще цветочки.

Я бывал на таких болезненных, конфликтных обсуждениях спектаклей на труппе, при которых, к примеру, после резких слов Олега Даля (с его легким темпераментом, когда он взвивался стремительно вертикально), Валентин Никулин падал в обморок, и его выносили из комнаты. Сейчас все это кажется смешным и любопытным, а тогда бывало страшновато…

После обсуждения «И пойду, и пойду», который произвел на труппу сильное впечатление, мне впервые в театре стало нормально. Я наконец-то воспринял «Современник» как свой дом. На это мне понадобилась половина срока, что я прослужил в этом театре…

На тот момент у «Современника» была очень активная концертная деятельность. Собиралась программа из отрывков спектаклей, того же «Традиционного сбора» и других хитов, в которых очень хорошо играли артисты. Я в этих концертах обычно выступал последним, мой номер занимал довольно большое место в программе.

К тому моменту я снялся в фильме «Труффальдино