Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

из Бергамо» и уже был известным публике. Алла Борисовна Покровская шутила на мой счет: «Райкина возят с театром, как того негра, которого выпускают в конце программы, чтобы он любой концерт вытащил». Видимо, имелось в виду, что я был не совсем в стилистике «Современника»: это был мой сольный номер, который я играл к тому моменту уже без привязки к театру. Я делал зарисовки, показывал характеры, а потом еще и танцевал.

Надо сказать, что по тем временам такие концерты приносили неплохие заработки – мы ездили по всему Советскому Союзу, преодолевали длиннющие маршруты, нас везде встречали полные зрителей огромные залы.

Я чувствовал, что занимал в «Современнике» особое место. Когда же речь шла о генеральной творческой линии этого театра, я всегда был после «такого-то, такого-то и такого-то», в отличие, скажем, от Марины Неёловой, которая довольно быстро стала актрисой номер один, лицом «Современника» и любимой артисткой Галины Борисовны Волчек.

Я имел прямое отношение к приходу Марины Неёловой в «Современник», я ее туда привел. Мы в театре заново репетировали «Валентина и Валентину», потому что у нас в очередной раз забеременела главная героиня – сначала Ира Акулова, потом Катя Маркова. Третьей нашей Валентиной как раз и стала Марина. Я ее разыскал с помощью Ирины Муравьёвой, в которую тогда был смертельно влюблен, по многу раз ходил смотреть в РАМТ ее «Сказку о четырех близнецах».

Неёлова и Муравьёва были подругами, Марина уже тогда играла у Эфроса в спектакле «Турбаза» Театра им. Моссовета. Я ее привел, и мы стали репетировать под контролем Валеры Фокина. Марина, придя в «Современник», застала счастливый для актрисы период, когда все современниковские героини уже повзрослели, сходили с молодых ролей. Она заняла эту нишу. За первый свой год в этом театре Неёлова сыграла около десяти главных ролей, ввелась в «Вечно живые», «Валентина и Валентину». Одним словом, она почти в одночасье стала главной артисткой этого театра.

Моя судьба была другой, и в какой-то момент я очень хорошо это почувствовал. Сейчас думаю, это потому, что я стал преподавать у Табакова в студии, встретился с Андреем Дрозниным, с Фокиным много работал. Я стал понимать, какой театр мне интересен, смотрел много другого, помимо спектаклей «Современника». Педагогика расширила мне эту возможность.

Есть соблазн сказать, что театральными педагогами становятся неудачники, не до конца реализованные артисты. Но это верно лишь отчасти. Мы знаем большое количество замечательных артистов, которые стали выдающимися педагогами. Педагогика дает возможность взглянуть с другого ракурса на то, что ты в театре делаешь, понять, что такое твой собственный театр.

Ночной показ для Гротовского

Про наш ночной показ спектакля «И пойду, и пойду» для Гротовского стоит рассказать отдельно. В период моей работы в «Современнике» я был безумно увлечен Гротовским. Принципы бедного театра, манифесты, фрагменты его спектаклей – все это мы с Фокиным тогда уже знали и изучали. К тому же Галина Борисовна бывала на его спектаклях в Польше и в подробностях рассказывала нам обо всем. А еще Андрей Дрознин с его знанием польского языка давал нам материалы.

И вдруг мы узнаем, что Гротовский приезжает в Москву на форум по поводу системы Станиславского, выступает в Доме актера при Всероссийском театральном обществе (ВТО).

Ходили полусекретные разговоры, что Гротовскому хотят на этой встрече навязать дискуссию по поводу системы Станиславского. На это, говорят, Людвиг Фляшен, его сподвижник, тогда сказал: «Ничего не получится! Никто не знает систему Станиславского лучше него. Гротовский спорил о системе со всей Сорбонной и таки переспорил». И действительно, дискуссия в ВТО закончилась, едва начавшись.

Гротовский подготовил доклад и говорит: «Я знаю, что здесь собралось много людей не из Союза, конференция международная. Поэтому я могу сделать доклад на английском, французском, польском или русском языках. Выбирайте». Сразу после этой фразы все инициаторы творческих споров сдулись.

Среди московских мероприятий, которые Гротовский отобрал, была запланирована и встреча с труппой театра «Современник». Видимо, Волчек, пользуясь личным знакомством, его пригласила. Заодно Ежи захотел посмотреть наш с Фокиным спектакль «И пойду, и пойду», о котором был наслышан. Тогда было решено, что сначала Гротовский вечером встречается с труппой театра, а сразу после этого мы играем для него наш с Фокиным спектакль.

Меня тогда поразила эта встреча. В ней не было ни капли суетности. Гротовскому задавали вопрос, и он начинал думать. И думал столько, сколько считал нужным. И все в абсолютно мертвой напряженной тишине ждали, что же он скажет. Обычно же мы мгновенно начинаем говорить в ответ на вопрос, употребляем вводные слова, а в это время обдумываем суть ответа. Мы заполняем словесным хворостом, мусором дорожку к главной мысли. В Гротовском этого не было. Помню, Мягков его спросил: «Что такое монолог?» В ответ возникла долгая, очень долгая и напряженная пауза. Гротовский думал, и все ждали. И были интерес и напряжение. Поразительно.

В итоге наш показ для Гротовского начался в четыре утра… Волчий час какой-то. Он сидел неподвижно и смотрел спектакль так, как близорукий человек смотрит телевизор. На этом показе были еще Галина Волчек, Ежи Яроцкий и, собственно, Валера Фокин.

Когда мы закончили, Гротовский исполнил какой-то странный ритуал, от которого нам стало очень страшно, потому что мы не знали, как себя вести. Все сидели в странной неловкости, как пришибленные. Лицо Гротовского было залито слезами. Он молча подходил к каждому из нас и перед лицом каждого делал руками цепочку странных физических действий.

Подошел к Фокину, поводил руками у его носа, лбом к нему приложился, затем подошел ко мне и стал стучать своим кулаком куда-то в область моего сердца. Все это длилось довольно долго. Мы были обескуражены. Конечно, в какой-то момент стали догадываться, что он делает это под впечатлением… Но что же все это значило, почему нужно было делать именно так? Мы интуитивно понимали, что это была положительная реакция, реакция приятия, но уточнять не решались.

Этим же ранним утром мы поехали к нему в гостиницу, долго разговаривали. В этот же день поехали с ним и на встречу в ресторан при ВТО. К тому моменту мы с Валерой были уже в колотуне: бессонная ночь, показ и новый день без капли сна.

В ресторане ВТО в честь Гротовского был накрыт длиннющий и почему-то очень узкий стол. Благодаря этой конструкции мы с Гротовским сидели напротив друг друга на близком расстоянии. И я во время этого застолья стал тихо-тихо говорить ему, зная, что он прекрасно понимает по-русски: «Ежи,