Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

В итоге телефонный разговор с Леонидом Ильичом случился при мне. Дело было в Кунцевской больнице. Папа в очередной раз оказался там со своими сердечными проблемами. Что такое Кунцевская (или, как ее называли тогда, «Кремлевская») больница? «Полы паркетные, врачи анкетные». По нынешним временам ничего особенного, а по советским – весьма привилегированное обслуживание. В палате, например, стоял телефон. Он зазвонил, я был у папы и снял трубку.

– Можно услышать Аркадия Исааковича Райкина?

– А кто его спрашивает?

– С ним будет говорить Леонид Ильич Брежнев.

Брежнев сказал папе:

– Я слышал, тебя наградили Ленинской премией… Ты о чем-то хотел со мной поговорить? Давай завтра.

Папа согласился, но как только положил трубку, Брежнев снова позвонил:

– Слушай, я тут подумал: а как ты приедешь ко мне? Тебе же нужно переодеться. Ты же в больнице. Давай я завтра пришлю за тобой машину, ты заедешь домой.

На следующий день они действительно встретились. Разговор длился минут пятнадцать. Папа сказал, что, помня предложение Леонида Ильича про Москву, он решил согласиться и перевезти свой театр в столицу.

– Только я должен это со всеми согласовать, – сказал Брежнев. И прямо при папе позвонил Гришину, который был тогда главным в Москве. – Алло, Гришин? Слушай, тут у меня Райкин. Он хочет с театром в Москву переходить. Я за. А ты как? Ага, тогда я пишу: Гришин за.

Следом Леонид Ильич позвонил министру культуры Демичеву. Схема разговора та же: «У меня тут Райкин, он хочет переходить в Москву. Я за. Гришин за. А ты как?» Точно по такой схеме он позвонил в Петербург тому самому Романову, который, я думаю, свое «за» дал с огромным облегчением.

Надо сказать, что это был беспрецедентный случай: в Москву из Петербурга переехал почти весь театр, двадцать человек. Только актриса Вика Горшенина осталась в Петербурге: у них с Яном Борисовичем Фридом была там большая и любимая квартира.

Дальше Брежневым было дано распоряжение насчет отдельного помещения под театр, и мы стали ездить по Москве, выбирать здание. Помню, хорошее место было предложено на Садовом кольце – старый кинотеатр «Форум», сделанный по принципу театра, но в этом здании обнаружился грибок. Кроме того, к нему нужно было делать отдельную пристройку, чтобы обеспечить сцене глубину, и пришлось бы расселять целый дом жильцов, находящийся позади кинотеатра…

В результате мы выбрали кинотеатр «Таджикистан» в Марьиной Роще. Интересно, что во времена Островского Марьина Роща была знаменитым злачным местом и упоминается в трех его пьесах.

Узнав про переделку кинотеатра «Таджикистан» в театр, многие местные жители стали протестовать. По этому поводу чиновники вызывали меня на разговор в Моссовет, боялись с папой напрямую говорить. Мне сообщили, что пришло несколько сотен писем с протестом, что среди них были и антисемитские. Помню, этот же чиновник мне предлагал: «Может, мы сделаем три дня театр, а четыре дня – кинотеатр?» Я подробно объяснил ему, почему это невозможно.

Чтобы успокоить население, неподалеку начали строить кинотеатр «Гавана», а к «Таджикистану» стали пристраивать административные помещения и гримерки для нашего будущего театра. В общем, все было сделано немного через задницу. Можно же было не городить огород, оставить в покое «Таджикистан» и сразу построить новое здание под театр…

Пока мы ждали здание, успели выпустить спектакль «Лица» в Доме культуры МИСиС, который находился в начале Ленинского проспекта на Октябрьской площади. Какое-то время играли там, затем переместились в Олимпийскую деревню.

Папа, конечно, наивно представлял себе устройство на новом месте… Я привел в театр нового директора – Бориса Зазерского, поскольку Слава Ткачёв решил остаться в Ленинграде.

Готовясь к переезду, мы меняли штатное расписание, потому что коллектив театра увеличился. В связи с новым театральным зданием требовалось гораздо большее количество людей и служб для его функционирования. С папой как с художественным руководителем театра мы все согласовывали, но это было непросто: многих вещей, связанных с обустройством нового театрального дома, он не понимал. Я тогда в этих вопросах тоже не был компетентен, но, в отличие от отца, знал, что раз это не моя сфера, стоит обратиться к специалистам.

Папа, например, не понимал, зачем нужно брать в штат театра уборщицу и электрика. Он говорил: «Это глупые бюрократические навороты, этого не нужно!» Он мог сказать такое при чиновниках, и они мгновенно это подхватывали: им было важно отчитаться, что они все сделали, еще и сэкономили. Новый директор умолял папу не говорить таких вещей в министерстве.

Он объяснял, что если, скажем, театр переезжает в Москву в отдельное здание, то со штатом меньше ста пятидесяти человек театру не справиться. Папа приходил в ужас: «Сколько? Сто пятьдесят?! Да вы все с ума сошли, бюрократы». Слыша такое, кандидаты на пост директора, которых я приглашал, линяли и улетучивались, говоря напоследок: «Ну невозможно так работать! Он же просто ничего не понимает…»

После «Лиц» (их по стилистике еще можно было подогнать под Театр миниатюр) мы выпустили спектакль «Что наша жизнь?», и назвать его спектаклем миниатюр было уже практически невозможно. Возникал ощутимый перевес в сторону драматического театра, сагитировать за который папу оказалось несложно. Аркадий Райкин по природе своей не был эстрадным артистом, не имел с ее представителями тесных связей. По образованию и по природе папа был артистом драматического склада и все свои вдохновения брал из этого типа театра, из симфонической музыки, балета, живописи. У него был высочайший уровень источников вдохновения.

Об эстрадных артистах того периода стоит сказать отдельно. Когда я стал делать сольные номера, меня с ними приглашали участвовать в сборных концертах. Иногда приходилось выступать рядом с эстрадными артистами. Я был поражен низким уровнем культуры, разговоров, юмора большинства из них… Драматические артисты, которые нередко умом не блещут, в сравнении с эстрадными – интеллектуалы!

Когда я про это папе рассказал, он с удивлением заметил: «Что же ты не сообщил мне про свои планы? Я бы тебя отговорил работать в сборных эстрадных концертах».

Шло время, папа старел, силы его иссякали. Мы думали, что же будет дальше. Правильно было бы после папы взять руководство театром на себя. Но это казалось невозможным: на дворе Советский Союз, а я беспартийный еврей.

Когда я еще работал в «Современнике», артист Пётр Щербаков, председатель нашей партийной ячейки, агитировал меня вступить в партию. Под видом раздумий я оттягивал это как мог. К тому моменту я от папы уже много знал про