Школа удивления. Дневник ученика - Константин Райкин

обе руки. Мы быстро сговорились, что я наберу курс, предназначенный впоследствии пополнить труппу «Сатирикона». Помню, что детали набора мы обсуждали с Сергеем Земцовым и Натальей Хохловой, проректором по учебной работе Школы-студии МХАТ.

Спустя месяц мне позвонил Этуш, сказал, что у них была кафедра и они решили дать мне курс… На что я ответил: «Владимир Абрамович, спасибо, но я уже набираю в Школе-студии МХАТ».

Все оказалось к лучшему. Курс, который мы тогда набрали, в итоге стал костяком нынешнего «Сатирикона», все эти ребята сегодня – ведущие артисты нашего театра, режиссеры и театральные педагоги: Артём Осипов, Марина Дровосекова, Сергей Сотников, Александр Гунькин, Георгий Лежава, Алёна Разживина, Алексей Бардуков. Свой первый дипломный спектакль, «Страну любви» по «Снегурочке» Островского, они очень успешно играли на большой сцене «Сатирикона».

Когда я пришел преподавать в Школу-студию МХАТ, это был свежий, обновленный театральный институт, с порога ощущалась очень хорошая творческая атмосфера. Он был открыт миру, уже наладил обучение по обмену с американцами, педагоги института преподавали в Европе.

Именно в Школе-студии МХАТ я впервые увидел колоссальные подвижки по части способов обучения студентов на первом курсе. Для меня это были по-настоящему счастливые открытия, я был поражен.

Во-первых, все упражнения, которые у Станиславского называются «тренинг и муштра», делались так азартно, что у меня дух захватывало. Преподавание азов сценической речи шло так неожиданно весело и артистично!

Тут важно пояснить, когда я учился в Щукинском училище, мне довольно быстро стало ясно (конечно же, это было заблуждением), что в театральном вузе есть ряд скучных предметов, которые нужно смиренно принять и пережить: например, и прежде всего, сценическая речь.

Но в Школе-студии МХАТ я увидел, как под руководством Марины Брусникиной на первом же курсе обучения сценическая речь шла так лихо и остроумно, так фантазийно и талантливо, что тут же хотелось сделать из этого спектакль. Я тогда с грустью думал: почему мне так скучно преподавали сценречь… Ведь я бы гораздо больше и раньше преуспел, если бы меня учили так, как это делали и делают до сих пор в Школе-студии Марина Станиславовна и ее ученики.

Актерский тренинг у моих студентов преподавали Игорь Золотовицкий и Сергей Земцов, они уже были асами этого дела с кучей необычайных затей. Это были не скучные занятия первокурсников, не муштра, а настоящие игры и аттракционы! Уже через две-три недели обучения, не прекращая актерских упражнений, педагоги предлагали студентам перейти к этюдам-наблюдениям за животными, к фантазийным одушевлениям предметов. У меня от этих методов дар речи пропадал, потому что в Щуке студенты (да и я сам) к такому допускались только на втором курсе обучения.

Благодаря такому подходу у первокурсников Школы-студии МХАТ происходило тотальное заражение театром, включались фантазия, воображение. Я привык (в Щуке так до сих пор!), что на первом курсе студенты в этюдах занимаются только темой «Я в предлагаемых обстоятельствах», сидят на профнавыках, на занятиях на память физических действий («пэфэдэ») и тратят на это немыслимое количество времени. Наверное, когда-то так подолгу и надо было делать, но при сегодняшних скоростях жизни я в таких заторможенных ритмах вижу определенную старообразность.

Понятно, что Щука в этом идет от Евгения Багратионовича Вахтангова, который, как я понимаю, довольно скоропалительно сто лет назад обрисовал свою программу. Но педагоги этой программе следуют совершенно буквоедски в тех же пропорциях времени, по сей день, не случается переосмысления, а это для такого живого вида искусства, как театр, просто необходимо.

На мой взгляд, в щукинской методологии существуют некоторые ошибочные установки, которые тянутся из ханжеских времен тоталитарного государства. Педагоги до сих пор говорят студентам, что они должны демонстрировать в теме «Я в предлагаемых обстоятельствах» лучшие стороны своего «Я». Я все время задаюсь вопросом: а как же быть с худшими сторонами?

Актер – это исповедническая профессия. Как можно отделить лучшие качества от худших, как строить конфликты в парных этюдах, если все стремятся демонстрировать только лучшие версии себя? В Щуке студенты подолгу репетируют этюды на «Я в предлагаемых обстоятельствах» с педагогами, но ведь этюды вообще не должны репетироваться! В общем, для меня такая методология выглядит как узаконенная фальшь.

Нынешние студенты и в Школе-студии МХАТ, и в нашей Театральной школе Райкина уже в конце первого курса занимаются по методологии «вербатим», делают этюды на тему наблюдения за людьми. И это очень правильно, потому что первый курс в театральном институте – самый главный. Это закладка основ, фундамента и прежде всего настоящего, истинного интереса к профессии.

Есть ведь внешний и часто ложный интерес к актерскому делу, к мишуре вокруг профессии. Конечно, абитуриенты, которые прошли огромные конкурсы и поступили, были заинтересованы, но часто этот интерес впоследствии оказывается мнимым. Их привлекают прилагающиеся к профессии вещи: слава, деньги, престиж и тусовки. Но все это – не суть профессии. А вот заражение ее сутью, азами и глубинами лицедейства происходит как раз на первом курсе театрального института. Тогда, когда включается воображение, когда они постигают азы перевоплощения и при помощи фантазии уходят от себя привычного, повседневного.

Мои педагогические несовпадения со Школой-студией возникли позже, но были при этом в пределах творческой нормы. Постепенно выяснилось, что мой интерес к характерностям и перевоплощению сильно превышает интерес к этим темам Школы-студии МХАТ.

Я для себя объясняю это тем, что и Анатолий Миронович Смелянский, и другие педагоги, руководившие в тот момент Школой-студией, были людьми, воспитанными Олегом Николаевичем Ефремовым, артистом и режиссером определенных творческих интересов.

Его не очень интересовали в театре как перевоплощение и лицедейство, так и целый ряд авторов, с этими понятиями связанных. Например, Гоголь и Островский как основные, по моему мнению, авторы великой русской драматургии проходили мимо. Выдающийся педагог Школы-студии МХАТ и актриса Художественного театра Алла Борисовна Покровская любые попытки проявления хара`ктерности в роли обычно называла кривлянием, произнося это слово вполне ласково и дружелюбно, но именно так.

Для Школы-студии Гольдони, Гоцци, Мольер, Лопе де Вега были довольно чужими авторами, а мы в мастерской ставили их пьесы. На тот момент у меня в «Сатириконе» шел спектакль «Квартет» по двум небольшим пьесам Мольера, в котором Григорий Сиятвинда играл сразу четырнадцать ролей!

Получалось, что то, от чего я сбежал из «Современника» в поисках театральной поэзии, хара́ктерности, перевоплощения, преувеличения, отчасти продолжилось в театральном вузе, куда я пришел работать.

В Школе-студии МХАТ я был своего рода возмутителем спокойствия, но в таком виде искусства, как театр, это как раз таки очень важно и даже необходимо. Всегда должен быть кто-то, кто будет говорить и, главное, делать