1837 год. Скрытая трансформация России - Пол В. Верт

качество изделий. Затраты на производство были невысокими (многие рабочие были крепостными), а близость леса давала Ижевску преимущество перед Тулой. Александр пару раз ударил молотом, помог выделать штык и вообще проводил осмотр

с чрезвычайной внимательностью и любопытством. Он входил во все подробности производства работ, рассыпая награды мастеровым, которые обратили на себя его внимание.

В близлежащей воткинской фабрике (где он символически участвовал в производстве якоря) наследник признал: «Там, где работают – совершенный ад, и люди эти как волы возятся с горячим железом», – но все-таки отметил, что они «довольно буйные» и «употребляют необыкновенные хитрости» для кражи железа. Наследник нарочно сделал в пути крюк, чтобы посетить завод Демидовых в Нижнем Тагиле – один из крупнейших в стране, в 160 километрах от маршрута – и даже спустился на глубину около 55 метров в малахитовую шахту Меднорудянского месторождения (где, кстати, работала первая российская промышленная железная дорога). На следующий день он провел осмотр оружейной фабрики на севере и золотого рудника в окрестностях Екатеринбурга.

В общем и целом наследник действительно увидел страну с разных сторон. Хотя экипажи ехали слишком быстро для внимательного ознакомления, в том эпическом путешествии он, безусловно, увидел фундаментальные характеристики страны: разнообразие городов, народов и религий; особенности истории и развития промышленности; плохие дороги и разливы рек. Но одна черта российской жизни избежала внимания или как минимум комментариев: крепостничество. Да, наследник отчитывался отцу об удельных крестьянах – то есть крепостных самой императорской семьи, – как раз тогда перешедших под новую администрацию (подробнее об этом – в главе 6). Но, в отличие от предыдущего (аллегорического) травелога, где открыто говорилось о зле крепостничества, – знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву» (1790) Александра Николаевича Радищева, – здесь нам не найти ни слова на данную тему, даже полунамека. В то время кабальный труд считался естественным, хотя любопытно, что именно этот правитель – будущий Александр II – отменит крепостное право в первые же годы восшествия на престол. Может быть, в необходимости сделать это его убедило что-то в этом путешествии?

Известность и излияния чувств

Для большинства городов и сел визит наследника стал большим событием. Например, со времен Петра I еще ни один Романов не ступал в город Касимов, который принял Александра с проявлениями бурного восторга. Немало говорит о важности визита и письмо из Ижевска: в день приезда местные жители вышли на улицы с мыслью:

Он сегодня будет! мы увидим Его! Поэзия этих слов понятна каждому, в особенности жителям отдаленных городов, где подобное происшествие есть целая страница, эпоха безмятежной провинциальной жизни.

Воронеж не верил своей удаче – его посетили и великий князь, и его мать-императрица, и его сестра великая княгиня Мария Николаевна: «1837‑й год для жителей Воронежа останется незабвенным».

Для Сибири визит имел особое значение. «Сие событие, – писал генерал-губернатор Западной Сибири, – достопамятнейшее для здешнего края, единственное в летописях его, со времени присоединения к России». Всюду на маршруте по Сибири, писал тобольский гражданский губернатор, «Государь Наследник был сопровожден толпами народа, даже на дорогах, от сильного стремления насладиться лицезрением Его Высоческой Особы». Находим этому подтверждение и в дневнике Жуковского: «Народ собирается со всех сторон», – это сказано на пути к Тюмени. В хвалебном повествовании о визите говорилось: поскольку Сибирь оставалась без внимания четверть тысячелетия, «никакая часть России не воспоминает с таким восторгом, не благословляет с такой пламенной ревностью посещения Наследника Престола». Каждый день 1837 года, когда молодой Александр находился там, «длился годом ожидания, надежды, каждое утро жители Сибири спешили узнавать, рассуждать о приближающемся великом, небывалом еще никогда в Сибири событии». В назначенный день, 31 мая, жители Тюмени и близлежащих поселений, «Русские и Татаре, и Христиане и Магометане, стремились, спешили на путь, долженствуемый освятиться шествием Государя Наследника». Да и сам наследник почувствовал, что в Сибири его принимают иначе. Из Тобольска он писал отцу:

Восторг, с которым меня здесь принимали, меня точно поразил, радость была искренняя, во всех лицах видно было чувство благодарности своему Государю за то, что он не забыл своих отдаленных подданных.

Наследник произнес о сибиряках слова, которые подхватили в прессе: «Они говорят, что доселе Сибирь была особенная страна и теперь сделалась Россиею». С этим соглашался автор повествования, процитированного выше: визит показал, что для императора жители Сибири и России «составляют неотдельное звено, что в его попечениях о благоденствии подданных нет различия между той и другой страною».

Свиту всюду встречали огромные толпы, которым не терпелось увидеть царевича. В Ярославле, когда он странствовал по Волге,

за катером его следовали катера с музыкантами и русскими коренными песенниками; сотни маленьких лодок, наполненных мужчинами и женщинами, шныряли вокруг катера Великого Князя, покрывая Волгу на большое пространство. Десятки тысяч народа покрывали высокий берег Волги, со стороны города.

Та же сцена повторилась на реке Кама в Перми, где горожане на «тысячах лодочек», в «праздничных нарядах» окружили катер цесаревича. В Касимове толпы окружали наследника на одном берегу реки, когда его экипаж ехал через город, а потом пересели на лодки и окружили его «плотной стеной» и на другом берегу. Невероятные толпы собрались в Костроме, куда наследник прибыл по берегу Волги: «Великий князь насилу мог добраться до экипажа, насилу экипаж его мог проехать чрез непроходимую толпу до собора». «Часто жалкий женский крик стона сливается с непрерывным ура!». Наследник рассказывал, что «при переправе через Волгу на катере народ меня с удивительным энтузиазмом встречал, многие входили по пояс в воду, как мужчины, так и женщины». Прогулке в Костроме с высшим обществом помешал народ – мужчины и женщины, стар и млад перелезли через ограду и окружили их. Один свидетель говорил о Костроме, что

город наполнился со всех окрестностей; вся эта толпа теснилась, как в Ноевом ковчеге <…> Такой кутерьмы я в жизнь мою не видывал. Вся эта масса народа горела удивительным энтузиазмом.

В Перми деревянные тротуары проломились под весом толпы, спешившей к городскому собору в надежде увидеть наследника. В Туле «стечение народа было неимоверное», целые улицы «представляли море голов, одушевленных единственным желанием взглянуть на Державного Путешественника». В Муроме перед квартирой, где остановился наследник, точно так же волновалось «море голов». В Казани, чтобы увидеть царевича, русские и татары лезли толпами на большие деревья, толкаясь так, что некоторые падали, не удержавшись. Симбирск, писал Юрьевич, «сегодня кипел народною, Русскою, коренной Русскою любовью к своему Гостю; мы, так сказать, должны были едва не драться с этою любовью», чтобы входить в церкви и выбираться обратно. И хотя часто давка возникала из‑за мужчин, кое-где женщины напирали так, вспоминал Юрьевич, что «я долго буду помнить прекрасный пол в Саратове и особенно в Пензе, при выходе из церкви с Великим Князем: настоящее сражение!»

Местами воодушевление буквально угрожало жизни и здоровью наследника. Вспоминая «остервенение от радости», с которым его приветствовали жители Калязина, города на Волге, Александр писал, что при переправе через реку «на пароме столько набралось народу, что он было стал погружаться в воду, так что я точно Бога благодарил как выбрался из этого ужасного Калязина». О толпах Юрьевич писал так:

Нельзя описать того, можно сказать, ужаса, с которым народ и здесь, как и везде на пути нашем, толпится к Великому Князю. Беда отдалиться на полшага от него: уже более нельзя достигнуть до него; и бедные бока наши и ноги будут долго помнить Русскую любовь, Русскую привязанность к Царскому Наследнику.

Людям все было