Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

class="p1">Я снова удивленно глянул на Полину — раньше она любила выпить рюмку портвейна. Как все-таки она изменилась, жизнь врозь явно не идет ей на пользу.　

— Тогда закажем коньяк.　

— Тем более не надо.　

Официантка поглядывала на соседний стол, где сидели трое, она торопила нас:　

— Пожалуйста, заказывайте, а то меня ждут.　

— У вас мороженое есть? — спросила Полина.　

— Есть.　

— Принесите две порции мороженого, кофе и пирожных.　

— Но это же мало?　

— Я не хочу есть. Может быть, тебе?　

— И мне ни к чему.　

— Вот и договорились.　

Официантка ушла недовольная, а мы сидели молча. Я думал о том, что мы стали еще меньше понимать друг друга. В таком простом, казалось бы, вопросе, как заказ ужина, и то не нашли общего языка. И потом эта непонятная печаль в глазах Полины.　

— Почему ты избегаешь меня, Поля? Что случилось?　

Она вздохнула и, отводя взгляд в сторону, загадочно произнесла:　

— Случилось то, что должно было случиться: я другая и ты — другой…　

— Это как в песне, — попытался пошутить я. — Я другая, ты другой, мы расстанемся с тобой…　

— Вот и у нас так будет — расстанемся окончательно.　

— Но это глупая песня.　

— Конечно, то, что произошло между нами, нельзя назвать умным поступком. Но факт, как говорится, налицо. И учти, Миша, я тебя ни в чем не упрекаю.　

— Разве есть у тебя какие-нибудь основания упрекать меня?　

— К тебе никаких претензий.　

Я взялся рукой за лоб, соображая, в чем причина. Может быть, у нее появился мужчина? Но расспрашивать об этом совсем не хотелось. И я задал совершенно другой вопрос.　

— Что ты делаешь в Углеграде?　

— Проводим документальную ревизию в отделе снабжения.　

— Что-нибудь серьезное?　

— Недостача.　

— А причина какая?　

— Не знаю. Этим занимается следователь.　

— Ты долго будешь здесь?　

— Завтра уеду.　

Наступила пауза. Нам было как-будто не о чем говорить, хотя мне надо так много ей сказать! Но сделать это невозможно. Полина не хочет быть откровенной. Видно, она уже приняла какое-то решение, и я для нее — помеха.　

— Без тебя, Поля, я страдаю.　

— Два года уже страдаешь. Не слишком ли долго?　

— Но ведь ты же не хотела ехать ко мне!　

— Мало ли что я там хотела или не хотела… Ты муж.　

Я нервно рассмеялся: без вины виноватый…　

— Твоя мама говорит, что с женой надо быть построже.　

— И ты с ней не согласен?　

— Но как я мог проявлять к тебе какую-то строгость?.. Связать надо было тебя и привезти в Углеград, так что ли?　

— А хотя бы и так.　

Я внимательно посмотрел на нее: шутит она или всерьез? Полина не шутила: ее глаза смотрели на меня осуждающе.　

— В таком случае я это могу проделать и сейчас.　

Она слабо улыбнулась.　

— Тут люди, Миша. В два счета вызовут милицию. К тому же ты судья, и знаешь, что полагается за насилие над личностью.　

— Я не могу один.　

— Женишься, Миша, и прекратятся все твои муки.　

— Ты забыла, что мне уже тридцать восьмой пошел.　

— А мне тридцать три.　

— Надеюсь, ты не собираешься замуж?　

— Нет.　

— Ничего не пойму.　

— Когда-нибудь поймешь.　

Мы молча ели мороженое и пили кофе. Потом я проводил Полину в гостиницу. У входа она протянула мне руку и сказала:　

— Прощай, Миша.　

— Я буду приезжать к тебе в Терновск.　

— Этого я не могу запретить тебе, пока ты не расторг со мной брак и мы не разделили, выражаясь твоим юридическим языком, совместно нажитое имущество…　

— Не дождешься, — сказал я, потянув ее за руку к себе. Полина не сопротивлялась, и я поцеловал ее в загорелую щеку.　

Совет Ланы

Сеня Оберемченко ждал Лану у памятника Шевченко. Она сказала ему по телефону, что придет в семь вечера. Он явился без опозданий, но Ланы еще не было. Сеня привык, что она обычно опаздывает на свидания, и не беспокоился. Прошло минут сорок, но девушка не появлялась. Сеня почувствовал неладное. Ей могла помешать лишь серьезная причина. Сегодня в политехническом должны были вывесить списки о зачислении, и Лана очень волновалась: попадет она в эти списки или нет. У нее был не такой уж низкий балл — восемнадцать (две пятерки, две четверки), но она наверняка не знала, будет ли этот балл проходным. Сеня сказал, что он тоже приедет в институт. Лана категорически запретила ему приходить и назначила свидание у памятника Шевченко.　

Прошло уже больше часа, но ее все не было. Сеня пошел к автомату и позвонил Лане домой. Кто-то снял трубку, но ответа не последовало, хотя он и назвал себя. В расстроенных чувствах Сеня весь вечер бродил по улицам и с ужасом думал о том, что Лана не прошла по конкурсу. Он несколько раз звонил ей, но никто не отвечал.　

Придя в общежитие, Сеня, не зажигая света, чтобы не будить соседа, разделся и лег спать. Но сон не шел. Он думал о Лане, о своем знакомстве с ней и редких встречах, которые для него были праздниками. Ее радости и горести он воспринимал, как свои личные, и вместе с ней радовался и горевал. Он понимал, что Лана держит его на известном расстоянии, не высказывая своих чувств. Но в то же время она порою бывает очень внимательной, интересуется его учебой. Они мечтали о том, как она тоже поступит в институт и вдвоем будут делать чертежи и решать задачи по высшей математике. И вдруг все это может рухнуть? Невероятно, непостижимо!　

Лапа готовилась к экзаменам целый год с репетиторами. И сдала экзамен намного лучше него. Разве она может оказаться за бортом института? Тут какая-то случайность, не иначе. Впрочем, возможно, Лана не пришла на свидание по другой причине. Мало ли что могло случиться?

Он уснул поздно ночью и видел тревожные сны. Перед ним выросла огромная гора свежей земли, и ему поручили сокрушить ее бульдозером. Он разгоняет машину, раздается оглушительный грохот, и вот уже нет ничего — ни горы, ни бульдозера. Море пшеницы колышется ему навстречу, а вдали девушка. Он кричит: «Лана!.. Лана!» Но вдруг черная туча, словно занавес, застилает и поле и девушку, с треском сверкает молния.　

Его разбудил будильник. В восемь часов Сеня уже был на стройке. День тянулся мучительно долго. К тому же вовсю припекало солнце, и кабина раскалилась, трудно было дышать. Перед самым концом работы пришел прораб и попросил его задержаться на полчаса, чтобы засыпать небольшую траншею.　

— Не могу! — категорично отказал он.　

— Я тебе отгул дам.　

— Хоть два — не