Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

же после этого можно рассуждать об агрессивности Олега Ворожейкина? И вообще, почему нельзя ему верить? Все, о чем он рассказал следователю, подтверждается прямо или косвенно.　

В протоколе осмотра места происшествия записано: «Телефонная трубка лежала на полу». Почему она там оказалась? Значит, ее кто-то снял? Ворожейкин утверждает, что это сделал он, чтобы позвонить в милицию. Почему мы не должны ему верить?　

Нину и Олега допрашивали разные следователи, но показания их полностью совпали. Откуда же тогда Ворожейкин мог знать, что Нине угрожали («Живой отсюда не выйдешь!»), если бы он не слышал слов нападавших хулиганов.　

Или, например, версия о ноже. Почему надо думать, что Олег забежал в спальню, чтобы взять нож? Это ведь только предположение.　

Олег Ворожейкин настоятельно доказывает, что у него на шее было покраснение кожи, но освидетельствовали его спустя несколько дней, поэтому все следы исчезли. В деле есть документ о том, что Олега судебно-медицинский эксперт осмотрел на четвертый день после случившегося. «След от надавливания на мягкие ткани мог исчезнуть», — записано в заключении.　

Следовательно, доводы осужденного о том, что Гуляев его пытался удушить, не опровергнуты.　

И последнее о соразмерности. Рука, тянущаяся к горлу, чтобы сжать его мертвой хваткой, и нож, чтобы защититься, — соразмерно это или нет?　

«Хватит ломать голову!» — приказал я себе, повернулся на правый бок и вскоре уснул.　

* * *

Легко сказать — приговор отменить и дело производством прекратить. Тут нужно хорошенько обдумать, что за собой повлечет такая отмена. Без сомнения, вознегодуют родители погибшего, его братья и сестры, друзья и товарищи из АТП, общественность. Будут слезы, жалобы, нарекания.　

Отменить и прекратить — это означает, что Олег Ворожейкин невиновен, и его незаконно содержали под стражей, а затем необоснованно приговорили к суровому наказанию. Это также означает, что суд грубо нарушил закон, и качество его работы неудовлетворительное. И не только одного суда, а всего правосудия области, допустившего неосновательное осуждение. Такой случай бывает редко, и наверняка из министерства республики приедет представитель и устроит разнос, будет громкое совещание с выводами и мероприятиями.　

«Подумай, Осокин, хорошенько подумай, прежде чем принять окончательное решение», — убеждал я себя, шагая на работу. Благо живу я неблизко, и у меня еще достаточно времени, чтобы еще раз вернуться к доказательствам по делу. Впрочем, незачем. Все уже взвешено, оценено и прочно осталось в памяти.　

Лучше посмотреть по сторонам на деревья — клены и тополя, растущие вдоль бульвара Шахтостроителей. Сегодня солнечный осенний день, тихо. С деревьев срываются золотистые листья и падают на асфальт, мне прямо под ноги. Я стараюсь не наступать на них, они еще словно живые. Не так давно, весной, я любовался буйной зеленью, в кронах деревьев было полно птиц, и их трели сопровождали меня всю дорогу. Но прошло время и унесло с собой светло-зеленые краски и пенье птиц. На душе как-то тревожно, и вместе с тем грусть не лежит камнем на сердце.　

Весна придет, и птицы вернутся.　

Но ни этой осени, ни будущей весны не увидит Гуляев. Он погиб в свои двадцать два года. И я намерен сказать: вины в том ничьей нет, кроме его собственной… «Быстрее решить бы это дело, а то ничем другим не могу заниматься», — беспокойно думал я. Вот и областной суд. Я пересек людную улицу, заполненную грохотом машин и выхлопными газами, и через несколько минут подошел к зданию с массивными колоннами. У входа уже стояли люди, и среди них выделялась тучная фигура адвоката Кретова. С тех пор, как я знал его в Терновске, он сильно располнел, обрюзг и постарел. И не мудрено: ведь прошло уже немало лет. Кретов заметил меня, вышел немного вперед и, приветствуя, приподнял соломенную шляпу. Я поздоровался с ним и, не останавливаясь, быстро прошел в здание суда. Не исключено, что у входа находились родственники погибшего Гуляева, и мой разговор с адвокатом мог быть истолкован неправильно.　

Конечно, из этого не следует, что судья должен шарахаться от своих знакомых, но соблюдать известную осмотрительность и осторожность непременно надо.　

Я пришел первым, в кабинете никого не было, а мне так хотелось поговорить с Купченковым, хотя я уже порядком ему надоел со своими вопросами. К тому же сегодня после отпуска должен появиться Грищенко. Он тоже опытный член суда и может подсказать, как лучше поступить по делу Ворожейкина. Через несколько минут они пришли оба. И я, чтобы ввести в курс Грищенко, коротко изложил фабулу дела и свои сомнения по нему.　

— Ты докладывал дело Ефиму Павловичу? — спросил Купченков.　

— Мы заседаем сегодня в одной тройке, он — председательствующий.　

— Какой суд слушал дело? — спросил Грищенко.　

— Терновский.　

Грищенко вскочил со стула, приблизился к моему столу и, путая украинские и русские слова, воскликнул:　

— Це ж моя зона!.. Если скасуетэ вырок, мы этого за год не отработаем… А хто головуючый по дилу?　

— Недодаев.　

— Це ж был ваш суд, Михаил Тарасович!　

— Что поделаешь: истина дороже.　

— Трэба як-то смягчить удар.　

— Как именно?　

— Будто не знаете? Послать дело на доследование чи на новый розгляд… Не мне вас учить.　

— Но если доследовать нечего, и тем более нет оснований снова пропускать это дело через суд?　

— Завжды можно найти основания, чтоб качество не пострадало…　

— Какое качество?　

— Работы судов, да и наше — тоже…　

Вот, оказывается, как понимает Грищенко борьбу за качество. Я уже слышал подобные разговоры и полностью присоединялся к тем, кто поддерживал мнение об изъятии из ведома областного суда административных функций по контролю за народными судами. Член суда должен думать о том, как правильно разрешить порученное ему дело, и над ним не должно висеть дамокловым мечом качество. Через несколько лет это несоответствие было устранено и административные функции переданы отделу юстиции. Но в те годы этот вопрос не был решен, и качество работы народных судов как-то сказывалось на объективность и беспристрастность рассмотрения дел в кассационной инстанции.　

— Я сам пойду к заму, — уговаривал меня Грищенко.　

— Успокойтесь, Николай Григорьевич, мне адвокат не нужен.　

— Так як же вы намерены решить дило?　

— По закону.　

Не скрывая своего недовольства, Грищенко сел за стол и углубился в бумаги.　

— Может быть, не надо спешить, — нарушил молчание Купченков. — Возможно, дело лучше снять со слушания и доложить его председателю, он через три дня приедет из командировки.　

Я ничего не ответил на предложение Купченкова — в кабинет вошла секретарь и пригласила меня в судебное заседание.　

* * *

Наша «тройка» — Якимов, Мацак и я — совещалась долго. И, наконец, мы решили,