Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

что Олег Ворожейкин, защищая себя и свою девушку Нину, совершил убийство. Закон такие действия относит к необходимой обороне. Однако на этом судебная коллегия не поставила точку. Против свидетелей, а точнее — лжесвидетелей и хулиганов Трифонова и Цвиркуна было возбуждено уголовное дело.　

Наше решение не понравилось родственникам погибшего. «Мы будем жаловаться!» — заявила его мать. Но в то же время кто-то из присутствующих произнес: «Спасибо, товарищи судьи!» Адвокат Кретов стоял за своим столом внешне спокойный, но по его лицу, покрывшемуся багровыми пятнами, было заметно, что и он тоже волнуется. Шутка ли — добиться такого успеха: было двенадцать лет, и вдруг — полное оправдание! Кретов выглядел победителем.　

После заседания он зашел ко мне в кабинет. Конечно, ему не следовало заходить к судье, чтобы спросить, когда будет направлено определение об освобождении Ворожейкина в следственный изолятор (это он мог узнать у секретаря), но Кретов не выдержал: он хотел сказать мне несколько слов в похвалу.　

— Я всегда говорил, что вы знающий и объективный судья!　

— В Терновске вы придерживались другого мнения…　

— Вот, вот… Вспомнили Терновск. Тогда другое время было.　

— Мне некогда разговаривать с вами, Потап Данилович, да и ни к чему это… К тому же надо отписывать дела.　

— Понимаю, очень даже понимаю и не буду мешать. — Он неуклюже откланялся и вышел из кабинета. А я не мог приняться за отписку дел. Вспомнился уютный Терновск, парк, усыпанный золотистыми листьями кленов, которые мы собираем с Полиной, словно цветы полевые… И нам нет дела до прокурора Кретова, — который в сотне метров от парка сидит в своем кабинете и строит планы, как сокрушить судью Осокина. Тогда для меня все окончилось благополучно. Бюро горкома партии в своем решении указало, что Кретов, призванный бороться за соблюдение законности, сам иногда ее нарушал. За это он поплатился своей высокой должностью. Но горевал недолго: его приняли в коллегию адвокатов, и там он, как видно, чувствует себя совсем неплохо.　

В кабинет вошел Грищенко и прервал мои воспоминания.　

— Ну як, выришили справу?　

— Приговор отменили и дело производством прекратили.　

— Будет шум — это точно.　

И он не ошибся — шум был. Первым выразил недовольство нашим решением председатель Подопригора. Я раньше знал его как спокойного и рассудительного человека, но тут он сорвался, в его голосе появился какой-то незнакомый фальцет.　

— Я изучил дело и нахожу, да, нахожу, что Ворожейкин превысил пределы необходимой обороны и должен нести ответственность за это, — Подопригора обращался не ко мне, докладчику, а к председательствующему Якимову. — И, не скрою, удивляюсь, как вы могли додуматься до такого решения, не согласились с прокурором, который тоже находил превышение пределов необходимой обороны… А вы все-таки настояли на своем.　

— Это я настоял, Сергей Андреевич.　

Подопригора блеснул стеклами очков в мою сторону, его крутой лоб взмок:　

— Да будет тебе известно, Михаил Тарасович, что суды области не допускали неосновательного осуждения.　

— Никакого превышения пределов необходимой обороны в действиях Ворожейкина нет. Еще Петр Первый…　

— При чем тут Петр Первый?　

— В его воинских артикулах сказано: «Не должен есть от себя первый удар от соперника ожидать, ибо через такой первый удар может такое причинится, что и противиться весьма забудет».　

— Вы, что же, на этих артикулах обосновали свое решение?　

— Судебная коллегия руководствовалась статьей пятнадцатой уголовного кодекса и постановлением Пленума Верховного Суда СССР о необходимой обороне. А про артикулы я упомянул, чтобы лишний раз подчеркнуть, какое важное значение придавалось необходимой обороне еще с незапамятных времен.　

— Ты мне, Михаил Тарасович, зубы не заговаривай. Так опрометчиво решать дела недопустимо!　

— Я не один раз все взвесил и много передумал…　

— Если бы думал, не наломал бы дров…　

— Дело решено правильно и законно — в этом я убежден.　

— Я хочу тебя вразумить, а ты, несмотря ни на что, гнешь свою линию и не желаешь прислушиваться к мнению других…　

— Я часто советуюсь со своими коллегами.　

— Тогда учти: прежде чем принимать ответственное решение, надо посоветоваться и с председателем.　

— У нас, в суде, все решения ответственные.　

— Не умничай! — повысил голос Подопригора, шаря дрожащей рукой по столу, чтобы найти очки, которые он нечаянно отодвинул в сторону. — Так и зазнаться недолго. — Наконец, он надел очки и, раскрыв какое-то дело, стал его листать.　

Я и заместитель председателя сидели молча и ждали, что еще скажет нам Подопригора. Перестав листать дело, он обратился к Якимову:　

— Впредь все дела, где будет идти речь об отмене с прекращением, докладывать лично мне.　

— Есть! — произнес Якимов, вставая.　

* * *　

Жалобы на определение кассационной инстанции посыпались со всех сторон. Писали родители погибшего Гуляева, его родственники, коллектив автобазы. Дело Ворожейкина истребовал сначала прокурор области, затем прокурор республики, побывало оно и в Верховном Суде. И всюду было признано, что мы вынесли правильное решение. К этому времени и Подопригора пересмотрел свою точку зрения.　

— Я был не совсем прав, — признался он в разговоре со мной. — Оценка доказательств — дело тонкое. Не зря же говорят: где два юриста, там три мнения…　

— У нас с вами, Сергей Андреевич, было всего два… — пошутил я.　

Через несколько дней после этого разговора состоялось оперативное совещание. В кабинете председателя собрались члены суда, из Терновска приехал народный судья Недодаев. Он чувствовал себя неловко, и на его продолговатом лице от волнения проступили красноватые пятна.　

Недодаев работал сравнительно недавно, однако скидок ему на это не делалось. Тот, кто волею избирателей призван отправлять правосудие, берет на себя повышенную ответственность. Недодаев, как видно, этого недопонимал. Он начал свое объяснение с того, что суд под его председательством разобрался в деле и обоснованно признал Ворожейкина виновным.　

— В приговоре, — продолжал Недодаев, — подробно изложены все факты, которые уличают Ворожейкина в умышленном убийстве.　

Я слушал Недодаева, и у меня создалось впечатление, что он не вник, как следует, в определение судебной коллегии; возможно, просто его не читал. Это настораживало. Тот, кто не признает своих ошибок, будет повторять их и впредь. Каждый судья обязан внимательно и постоянно изучать судебную практику — этот компас юриспруденции. По нему все суды держат свое направление, а ученые сверяют проекты будущих законов.　

Совещание выявило основную ошибку Недодаева. Свое внимание он сосредоточил на уликах, обвиняющих Ворожейкина, все же остальное проходило мимо его ушей, как ненужная помеха при рассмотрении дела. Перед тем, как выступить в заключение, Подопрпгора спросил у народного судьи:　

— Что вы скажете теперь, Леонид Кузьмич, выслушав членов суда?　

Недодаев вскочил со стула и проникновенно ответил:　

— Дело Ворожейкина — это мне наука на всю жизнь!