Последний пионер - Шимун Врочек

Борис позвал к ним в гости деда Гошу. И тут параллельные вселенные сошлись еще раз… Дед протер танковую оптику, слегка запотевшую от женского внимания, и увидел: та мелкая пигалица, что забегала к ним иногда в дом и на которую он с высоты шести лет разницы даже внимания не обращал, превратилась в сероглазую серьезную красавицу с длинными косами. Косы деда сразили окончательно. Белые, толстущие. Это было как наваждение. И началось: ой, да с именинницей потанцую, ой, да с именинницей посижу… Так и начали встречаться. Дружили. В клуб ходили под ручку.

«Вот кто-то с горочки спустился, наверно, милый мой идет…» – эту песню бабушка всегда пела с особым чувством.

«На нем защитна гимнастерка, она с ума меня сведет…»[18] В этой гимнастерке дед много лет после армии щеголял.

Дед начал работать на РМЗ[19] в городе, ходил пешком за несколько километров.

В 1954 году, опять же в ноябре, они поженились.

В следующем году родился у них Славка, мой отец. Служба вместе с поляками не прошла даром: дед назвал старшего сына редким и странным для уральских краев именем Станислав. Станислав Георгиевич Овчинников – звучит! Ну и гонору великопольского моему отцу слегка отсыпало, не без этого…

В 1958 году родился второй сын, Сашка.

В 1961 году – третий, Юрка, будущий ювелир.

В 1964 году семья Овчинниковых переехала из деревни в Кунгур. Сначала жили на частной квартире, потом им дали комнату.

Дед перешел на работу сварщиком, вскоре стал бригадиром. Его прозвали Гошка Бугор, потому что он всегда выбивал для бригады хорошие расценки. Когда дед вышел на пенсию, то устроился в ночные сторожа на завод – и его опять поставили старшим.

Бабушка работала на том же РМЗ в отделе кадров.

* * *

Деду было восемьдесят шесть, когда он умер. Он все еще был женат. Счастливо.

Истинная красота – она всегда в глазах смотрящего.

Ну и белые косы, конечно.

Мама Галя

Когда началась война, моей бабушке Гале было шесть лет. Бабка во время войны, еще маленькая, помогала матери – та была телятницей. Трудодни мелким не положены, но все же помощь. Аркашка, младший брат, уже после войны родился, а все остальные дети ро́били. Все тогда робили, за мужиков. Да и после…

Из деревни Полетаево ушли на фронт больше ста мужчин, а вернулись – пятеро. Выживаемость как при бубонной чуме.

Бабе Гале повезло. Ее отец, мой прадед Степан, вернулся в 1943 году, по ранению. Он воевал под Курском, в пехоте. Взрыв минометного снаряда – и обе ноги в мелкое решето. После госпиталя демобилизовался подчистую. Ноги всегда болели к сырости. Когда прадед Степан стал старый, то уже передвигался только на коленях. Ноги не держали. Выползет на завалинку и сидит отдыхает. Щурится. В деревне хорошо, тихо, шмели гудят. Солнышко светит. Молодые бабы по деревне идут, красивые, веселые, песни поют и зубоскалят. Вот за это и воевал.

Деду Гоше в 1941 году исполнилось тринадцать лет. Когда отец погиб, дед Гоша пошел работать в колхозе, пахать. Трудодни нужны, семью кормить.

Бабушка рассказывает: «Мы тогда жили через дом от Овчинниковых. Я часто забегала. Однажды забегаю зачем-то. А тетя Катя склонилась над письмом и плачет». Это пришла похоронка на моего прадеда Никиту.

Когда война закончилась, в 1946 году деда забрали в ФЗО[20] в Закамск. Тогда это было обязательно, как в тюрьму. Сашка Мальгин отказался и отсидел полтора года в колонии. Дед отучился, затем работал там же на военном заводе. В 1949 году дед Гоша ушел в армию, в танкисты.

И тут мы снова возвращаемся к белым косам.

После войны баба Галя отучилась в педагогическом училище в Кунгуре. Затем работала в детском доме в соседней деревне – в Парашино. Два километра от Полетаево. Был это 1953 год. Дети там собрались разные, из других детских домов – Парашинский считался лечебным, сюда привозили детей с трахомой. Инфекционный конъюнктивит. Красные опухшие веки, глаза гноятся и слезятся.

Тогда на Урале бушевали целые эпидемии кори и трахомы[21]. Грязные руки, плохое питание, ослабленный иммунитет, контакт с носителем инфекции – и готово. Помогает хорошее питание, чистота и тетрациклиновая мазь – антибиотик. То есть сейчас тетрациклиновая, а тогда ее еще не было. Был белый порошок этазол, антисептик короткого действия. Пудра. Им не мазали, им «пудрили».

Нужно было брать стеклянную палочку и втирать этот порошок под веки. Сорок раз провести по веку. «Почему-то именно так», – говорит бабушка растерянно. Делала медсестра, а воспитательницам приходилось держать. Потому что больно. Ребенок кричит, отбивается, маленький. Сердце рвется. А ты держишь. Много силы надо. Да и сердца много…

Когда баба Галя поступила в Парашинский детский дом, там воспитанники были почти взрослые. Учились там же в школе, в Парашино. Некоторые и старше своей воспитательницы. Как их тут воспитывать? Когда в Парашино привезли маленьких детей, от трех лет, то сделали отдельную группу, и бабушку туда перекинули. С мелкими было хорошо.

Маленькие дети, потерявшие родителей уже после войны, жались к ней. Ластились. Называли мамой. Мама Галя.

В 1953-м, в год смерти Сталина, дед вернулся из армии, в родное Полетаево. Был ноябрь. И они с бабушкой встретились.

Ровно через год дед Гоша и баба Галя поженились.

Сначала расписались в сельсовете, как положено. Венчаться тогда было нельзя, комсомольцы же! Свадьба была намечена на 14-е число. 13 ноября дед отпросился пораньше с работы, а бабушка из детского дома, из Парашино своего. И потопали с разных сторон на гору, по вечерней темени, после осенних дождей, по жуткой грязи.

В церковь.

Там их и обвенчали. Деревянная церквушка погружена в темноту, дрожит от ветра. Запах ладана и тепла. Сырая одежда парит. Лампадки горят неярко. Огоньки свечей трепещут у строгих ликов святых. Счастье.

«Венчается раб Божий Георгий рабе Божией Галине во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа», – звучит голос священника. И кажется, Бог смотрит с небес.

У священника несколько детей, хоть он и молодой. Он сказал: «Мы перед государством не отчитываемся, не волнуйтесь. Все останется в тайне. Совет да любовь. Живите и размножайтесь».

Шли обратно по ночной поре, под дождем, в глинистой грязи по колено, домой, в деревню, – дождь хлестал, холод пронизывал, молнии сверкали над головой – и радовались. Жизнь начиналась такая, что закачаешься. Дух захватывало.

На следующий день комсорг – он въедливый был – спрашивает:

– Где это вы