История литературных связей Китая и России - Ли Мин-бинь

3. Историческое значение «Очерка истории китайской литературы»

«Очерк» В. П. Васильева, вне сомнений, стал первой в мире историей китайской литературы. Аналогичные западные сочинения появились гораздо позже, например, «История китайской литературы» англичанина Г. Джайлза (1845–1935) в 1901 году или «История китайской литературы» немца В. Грубе (1855–1908) в 1902 году. Подобные труды, написанные самими китайцами, были выпущены тридцать лет спустя, например, опубликованная в 1900–1914 годах «Чжунго вэньсюэши» («История китайской литературы») писателя и публициста Хуан Жэня (1866–1913) или «Чжунго вэньсюэ ши» («История китайской литературы») филолога и географа Линь Чуань-цзя (1877–1922), изданная в 1910 году.

Некоторые русские китаеведы (Н. Т. Федоренко, Б. Л. Рифтин) подвергли сомнению манеру изложения В. П. Васильева, считая, что в его книге имеются очевидные недостатки. Васильев, всеми силами стремившийся познакомить российского читателя с различными китайскими произведениями, не был теоретиком литературы. Однако он уже тогда отметил, что китайское «вэнь» (文, «изящное слово») и европейская «литература» – это две далеко не совпадающие категории, отсюда и родилась концепция «изящной словесности», соответствующей стихам, прозе и драме в европейской теории литературы[100].

Следовательно, принцип изложения в «Очерке» делится на два уровня. Первый имеет отправную точку в китайском вэнь. По мнению Васильева, вэнь – это совокупность всех классических текстов, и, в соответствии с реальным положением дел в Китае, в «Очерке» полагалось рассказать о канонах «Ши цзин» («Книга песен»), «Чунь цю» («Вёсны и осени»), «Лунь юй» («Беседы и суждения»); надо было написать и о «Сяо цзин»[101], не упоминаемом в современных историях китайской литературы; следовало коснуться конфуцианских, даосских и буддийских письменных памятников; требовалось поговорить и о книгах, посвященных общественному законодательству, географии, сельскому хозяйству и военному делу. И лишь второй уровень – это собственно «изящная словесность» (то есть стихи, проза и драма).

Таким образом, В. П. Васильев говорит не только об общности мировой «литературы» (или «литературы» в европейской литературной концепции), но и об особенностях вэнь в Древнем Китае.

Глава 5. Л. Н. Толстой: осмысление Китая и внимание к нему

В начале 1880-х годов у Л. Н. Толстого произошел переворот в мировоззрении, и в последние двадцать лет века он создал множество заметок, статей, писем и дневников, отражавших его новые взгляды. Особое внимание он уделял судьбе Китая, который после Опиумных войн подвергся агрессии со стороны великих держав, и выражал надежду на его светлое будущее. Опубликованное Толстым позднее «Письмо к китайцу» представляет эти взгляды и настроения в концентрированном виде.

В письме, адресованном полиглоту и переводчику Гу Хун-мину (1857–1928), Толстой продемонстрировал свое понимание Китая и расположенность к нему, в то же время разъяснив собственные воззрения на реальные проблемы страны. Дабы читатель смог составить об этом представление, приведем несколько выдержек из письма[102].

1. Сочувствие к Китаю, подвергшемуся вторжению

Милостивый государь,

Я получил ваши книги и с большим интересом прочел их, в особенности “Papers from a Viceroys Iamen”[103].

Жизнь китайского народа всегда в высшей степени интересовала меня, и я старался знакомиться с тем, что из китайской жизни было доступно мне, преимущественно с китайской религиозной мудростью – книгами Конфуция, Ментце, Лаотце и комментариями на них[104]. Читал тоже и о китайском буддизме, и книги европейцев о Китае. В последнее же время, после тех злодеяний, которые были совершены против китайцев европейцами, – в том числе, и в большой степени, русскими, – общее настроение китайского народа особенно живо интересовало и интересует меня.

Китайский народ, так много потерпевший от безнравственной, грубо эгоистической, корыстолюбивой жестокости европейских народов, до последнего времени на все совершаемые над ними насилия отвечал величественным и мудрым спокойствием, предпочтением терпения в борьбе с насилием. Я говорю про народ китайский, а не про правительство.

И спокойствие и терпение великого и могущественного китайского народа вызывало только все большую и большую наглость европейских народов, как это всегда бывает с грубыми, эгоистическими людьми, живущими одной животной жизнью, каковы были европейцы, имевшие дело с Китаем.

Испытание, которому подвергся и подвергается теперь китайский народ, велико и трудно, но именно теперь-то и важно то, чтобы китайский народ не потерял терпения и не изменил бы свое отношение к насилию, лишив себя этим всех тех великих последствий, которые должно иметь перенесение насилий без отвечания злом на зло.

Только «претерпевый до конца спасен будет», говорится в христианском законе. И я думаю, что это несомненная, хотя и трудно принимаемая людьми, истина. Неотвечание злом на зло и неучастие в зле есть вернейшее средство не только спасения, но и победы над теми, которые творят зло.

Китайцы могли видеть поразительное подтверждение истинности этого закона после уступки ими России Порт-Артура. Самые великие усилия силой оружия защитить Порт-Артур от японцев и русских не достигли бы тех гибельных для России и Японии последствий, как те, которые имела для России и Японии уступка России Порт-Артура, – и материального и нравственного зол. То же неизбежно будет и с уступленными Китаем Англии и Германии Киочаем и Вей-ха-Веем[105].

Успехи одних грабителей вызывают зависть других грабителей, и захваченная добыча становится предметом раздора и губит самих грабителей. Так это бывает с собаками, так это бывает и с людьми, спускающимися на степень животных.

Музей-усадьба Л. Н. Толстого «Ясная Поляна»

2. Несогласие с сопротивлением Китая насильственными методами

И вот поэтому-то я теперь со страхом и горестью слышу и в вашей книге вижу проявление в Китае духа борьбы, желания силою дать отпор злодеяниям, совершаемым европейскими народами.

Если бы это было так, если бы действительно китайский народ, потеряв терпение и, вооружившись по образцу европейцев, прогнал бы от себя силою всех европейских грабителей, – чего ему очень легко достигнуть с его умом, выдержанностью, трудолюбием и, главное, с его многочисленностью, – то это было бы ужасно. Ужасно не в том смысле, в котором понимал это один из самых грубых и невежественных представителей западной Европы – германский император, не в том смысле, что Китай сделался бы опасен для Европы, а в том смысле, что Китай перестал бы быть оплотом истинной, практической, народной мудрости, состоящей в том, чтобы жить той мирной, земледельческой жизнью, которой свойственно жить всем разумным людям и к которой рано или поздно должны сознательно вернуться оставившие эту жизнь народы.

Я думаю, что в наше время совершается великий переворот в жизни человечества и что в этом перевороте Китай должен в главе восточных народов играть великую роль.

Мне думается, что назначение восточных народов Китая, Пер-сии, Турции, Индии, России и, может быть, Японии (если она еще не совсем увязла в сетях разврата европейской цивилизации) состоит в том, чтобы указать