Что же это такое — метаэтика? - Мэттью Крисман

зарубежных войн является моральным долгом для людей столь же обеспеченных, как мы, то для меня разумно ожидать, что вы будете хотя бы в какой-то мере мотивированы принять беженцев. Если же покажется, что вы совершенно безразличны к этой перспективе, я начну сомневаться, не лгали ли вы мне или просто сами не понимали, что говорите. Но это, по-видимому, неверно в отношении суждений этикета. Если вы скажете мне, что невежливо не отправить благодарственную открытку после того, как кто-то пригласил вас на ужин, я легко смогу понять полное отсутствие у вас мотивации следовать этому правилу. Вам незачем было лгать или не понимать собственных слов; возможно, вы просто считаете правила этикета в нашей культуре (или, по крайней мере, это конкретное правило) глупыми. Таким образом, даже если этические высказывания правильно истолковывать как репрезентации совершенно естественных фактов (грубо говоря, фактов о том, что правильно или неправильно в соответствии с различными наборами норм), они не могут быть всего лишь репрезентациями этих фактов, поскольку их связь с мотивацией автора заметно отличается от связи, присущей высказываниям о других культурно-относительных фактах, таких как этикет.

Это возражение предполагает мотивационный интернализм — доктрину, с которой мы впервые столкнулись в главе 1, утверждающую, что этическое суждение может мотивировать к действию без помощи каких-либо дополнительных желаний, склонностей или эмоций. Суть возражения заключается в том, что мы вовсе не склонны считать суждения этикета таковыми, в то время как в отношении этических суждений у нас подобная склонность есть. Неясно, может ли метаэтический релятивист адекватно объяснить это различие.

Схожее возражение против релятивизма заключается в том, что этические факты (если таковые существуют), по-видимому, способны порождать (обосновывать) основания для действия независимо от наших желаний и интересов, тогда как факты об этикете на это не способны. Если украсть деньги из банки для чаевых — это морально неправильно, то у вас есть основание воздержаться от этого поступка, независимо от того, безразлично ли вам то, что морально неправильно, или что-либо с этим связанное. Напротив, интуиция подсказывает, что тот факт, что в некоторых культурах невежливо разговаривать по телефону, находясь в туалете, может быть основанием воздержаться от этого, но только если вы заботитесь о вежливости (или, по крайней мере, о чем-то, что с ней связано). В этом отношении этические факты релятивиста, по-видимому, не порождают оснований должным образом. Тот факт, что неправильно, согласно некоторому «соглашению», не хоронить своих умерших родственников, не дает мне оснований что-либо делать, если только, конечно, меня не заботит это соглашение.

Ключевой момент: Релятивизм не всегда считают формой реализма, но если релятивисты рассматривают этические факты как необъективные из-за их неявной относительности к чему-то вроде различных согласованных этических кодексов (людей или культур), эти факты все же могут быть объективными в том смысле, что они находятся «там, вовне» и могут быть обнаружены эмпирическими методами. В этом случае такой подход может оказаться привлекательным путем для «размещения» этических фактов среди естественных фактов.

Следует иметь в виду еще два возражения против релятивизма. Во-первых, стандартное возражение против релятивизма заключается в том, что он не может адекватно объяснить моральные разногласия. Конечно, релятивизм Хармана трактует этические факты как соотнесенные с «соглашениями», которые мы можем иметь с людьми, с которыми мы живем в одном сообществе. Но как быть в случае, когда люди из радикально отличающихся культур или обществ обсуждают моральные вопросы? С точки зрения релятивизма, если только они каким-то образом не разделяют общую мораль, они просто говорят о разных вещах. Отсюда следует второе возражение: релятивизм основан на предположении, что существуют различные моральные сообщества людей, живущих по разным моральным правилам, и мы ошибаемся, пытаясь найти какие-либо универсальные правила. Но что представляет собой моральное сообщество? Проблема не в том, что у нас нет неявных соглашений со многими людьми о том, как жить вместе, а скорее в том, что у нас есть множество таких соглашений, что перечеркивает любые разумные попытки провести границу между теми, кто разделяет моральное сообщество, и теми, кто его не разделяет.

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы исследовали четыре версии этического натурализма — учения о том, что этические факты действительно существуют во внешнем мире и представляют собой разновидность естественных фактов. (Еще одну версию см. в Приложении.) Перед этическим натуралистом, вдохновленным онтологией эпохи Просвещения, основанной на научном методе, стоит задача показать, как этические факты могут быть сведены к тем видам фактов, которые открывает и объясняет наука, или как они встраиваются в их число. С точки зрения четырех наших областей метаэтики, привлекательность этой попытки и основные аргументы в пользу натурализма можно разделить на вопросы метафизики и эпистемологии, а также вопросы философии языка и философии сознания.

С метафизической точки зрения натурализм представляет собой форму реализма: этические факты действительно существуют как часть ткани реальности. Более того, они не мыслятся как sui generis, так что они являются еще одной разновидностью тех фактов, которые мы уже признаем в рамках натуралистического мировоззрения. Для многих философов, принимающих онтологический натурализм, это важное свойство метаэтической теории. Кроме того, поскольку эти факты являются естественными, открывается по меньшей мере некоторая перспектива интеграции своего объяснения того, как мы можем прийти к знанию этих фактов, в более широкую эпистемологию, объясняющую все способы, которыми мы познаем естественный мир. Каждая метаэтическая теория нуждается в объяснении этического знания, и этический натуралист располагает ресурсами для такого объяснения, которых нет у других теорий.

В философии языка натурализм является формой репрезентационизма: этические высказывания подобны другим утверждениям о фактах в том смысле, что они репрезентируют то, какой могла бы быть реальность, и являются истинными или ложными в зависимости от того, является ли реальность такой, какой они ее репрезентируют. Это связано с тем, что они выражают убеждения о том, какова реальность, и именно поэтому в философии сознания натуралист является когнитивистом в отношении этического мышления. Здесь также, если в остальном эта позиция окажется состоятельной, это весьма привлекательная теоретическая территория, которую стоит занять. Ведь предложения, посредством которых мы делаем этические высказывания, лингвистически ведут себя так же, как и другие утверждения, обычно рассматриваемые как репрезентации реальности (например, они могут быть истинными или ложными). Более того, мы совершенно естественно говорим об этических убеждениях и знаниях, что склоняет многих метаэтиков к той или иной форме когнитивизма.

На протяжении всей главы мы знакомились с несколькими стратегиями поиска места для этических фактов среди естественных фактов, и каждая стратегия сталкивается со своими собственными