Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Четыре дня я убирал на полку все что накопилось. Полка сломалась.

– Дарина,. – сказал я.

– А?

– Я скажу тебе кое-что. Один раз. Потом не буду.

Она не ответила. Ждала.

– Ты мне нравишься, – сказал. – Не из-за бота. Не из-за отца которому надо было показать что я живу. Ты. То как ты говоришь проверь и не блефуешь. То как несешь Машу в голове все время и никогда не жалуешься. То как уронила карандаш и четыре секунды не двигалась. То как злишься что улыбаешься. – Пауза. – Ты.

Тишина.

Февраль. Фонарь над подъездом мигал, старый, полудохлый. Снег шел мелкий, почти невидимый. Дарина смотрела на меня долго, дольше чем обычно, а она обычно смотрит долго.

Потом поставила мусорный пакет на снег. Сделала шаг вперед. И поцеловала меня. Коротко, резко, как будто закрывала вопрос который давно висел в воздухе. Тепло. Близко. Ее руки не двигались, просто стояла и целовала, секунду, две.

Потом отступила.

Дарина

Отступила. Смотрела на Клима. Он смотрел на меня, с тем лицом которое я научилась читать за эти месяцы. Не закрытым. Открытым. Живым. И вот тут что-то во мне сломалось.

Не плохо сломалось, просто сломалось, как ломается что-то что держалось слишком долго на слишком тонком.

– Ты уедешь.

Тихо. Не крик, тише крика, это хуже.

– Дарина…

– В конце года. Сядешь в самолет. Улетишь в Москву, – я слышала свой голос, ровный, точный, как всегда когда говорю то что знаю наверняка. – И все.

– Не обязательно все…

– Обязательно, – смотрела на него. – Послушай меня. Я останусь здесь. С мамой которая пьет и которую я не брошу. С Машей которой восемь лет и которой нужна я а не кто-то еще. С этим городом который знает про моего отца и будет знать всегда. Я никуда не уеду – не сейчас, не через год. Это не пессимизм. Это арифметика.

– Арифметика меняется…

– Нет, – голос не дрогнул. Я чувствовала. – Слушай. Ты хороший. Ты… я не ожидала что ты будешь таким. Что с тобой будет… вот так. Что мне будет интересно. Что я буду смеяться в час ночи над твоим котом. – Пауза. – Но ты уедешь. И напишешь сначала каждый день. Потом через день. Потом раз в неделю. Потом по праздникам. Потом – все. Это не вина твоя и не моя. Это просто… так устроено.

Он молчал. Снег падал между нами, тихий, мелкий, февральский.

– Мы проиграли, – сказала я. – Ставка на любовь не сработала. Бот закрыт. Людмила Васильевна получила свой эксперимент. А мы – ничью.

– Это не ничья.

– Зор, – я смотрела на него прямо, без отвода взгляда. – Пожалуйста. Не надо. Не говори что все будет хорошо. Ты слишком умный чтобы так говорить.

Он молчал долго. Смотрел на меня. В его глазах было что-то, я видела, умею читать как человек молчит, он всегда молчал третьим способом, когда внутри слишком много. Сейчас было именно это. Много. Слишком.

– Ты боишься, – сказал тихо.

– Да, – сказала. – Боюсь.

– Это первый раз когда ты сказала это вслух.

– Знаю.

– Дарина…

– Иди домой, Зор.

Он не уходил. Я подняла мусорный пакет с земли.

– Иди, – сказала. – Пожалуйста.

Клим

Дарина взяла пакет, пошла к мусорным контейнерам через двор, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг ровный. Она всегда уходит прямо. Никогда не сутулится, никогда не торопится, никогда не показывает что тяжело.

Я это знал. Знал и все равно смотрел, как будто в этот раз увижу что-то другое. Не увидел. Она бросила пакет, развернулась, пошла обратно к подъезду мимо меня, близко, не останавливаясь.

– Дарина.

Остановилась. Спиной ко мне.

– Я слышал его слова, – сказал я. – В темном дворе. Он говорил – ты для него никто, он поиграется. Он ошибся.

Девушка стояла. Не оборачивалась.

– Я знаю что уеду, – сказал. – Я знаю про арифметику. Я не буду говорить что все будет хорошо. Но ты ошибаешься в одном.

Молчание.

– Ты сказала – напишу сначала каждый день, потом реже, потом по праздникам, потом все, – я смотрел в ее спину. – Ты считала это как задачу. Как квитанции. Как сдачу в магазине. Ты не учла что я тебя запомнил. Не как правильный кофе. Как ты. Целиком.

Она не двигалась.

– Это не меняет арифметику, – сказала она.

– Нет, – согласился. – Не меняет.

Тишина. Долгая.

– Иди домой, Зор, – голос тот же ровный, точный. Но в нем что-то. Самое маленькое что-то. Трещина в одном месте.

Я слышал. Она зашла в подъезд. Дверь закрылась тяжело, с железным звуком. Я остался стоять. Снег падал. Фонарь мигал. С… был тихий как всегда – маленький, провинциальный, чужой в октябре и свой теперь.

Не знаю с какого момента свой. Я стоял долго. Думал о том что она сказала – боюсь. Первый раз вслух. Дарина которая не блефует, которая не говорит лишнего, которая тратит слова только на важное – сказала боюсь вслух. Мне.

Это было – не победа. Не утешение.

Просто – важно.

Просто – больно.

Повернулся и пошел домой. Шел и думал о поцелуе, коротком, резком, как будто она закрывала вопрос. Она его закрыла. Но вопрос не закрылся.

Дарина

Поднялась на третий этаж. Зашла в квартиру тихо, чтобы не разбудить Машу. Сняла куртку. Прошла на кухню, налила воды. Стояла у раковины. Руки не дрожали.

За окном был двор. Фонарь мигал. Снег. Клима уже не было, я проверила. Ушел. Правильно.

Я пила воду и думала, что все правильно. Все что я сказала правда. Арифметика не меняется от того что ты не хочешь чтобы она менялась. Я это знаю лучше всех. Я считаю заранее. Всегда.

Поставила стакан. Пошла в комнату. Маша спала на боку, одеяло сползло, рука под щекой. Я поправила одеяло. Постояла секунду.

Я загадала чтобы ты никуда не уезжала.

Я никуда не уеду. Он уедет. Это арифметика. Легла. Закрыла глаза. Трещина на потолке от угла к лампе, раздваивается посередине. Знаю наизусть.

Думала, что я сделала правильно, сказала правду. Он умный, он понял. Мы оба взрослые,