Ставка на любовь - Ольга Дашкова

Все это правда. И то что три недели каждое утро одно сообщение. Иногда два. Без требования ответить. Это тоже правда.

Я взяла телефон. Открыла переписку.

Прокрутила вверх все сообщения, от самого первого. нашел кое-что про бот. смотри. В час пятнадцать ночи в январе. Я тогда лежала и думала про коммуналку.

Пролистала медленно.

Серое небо. Кот который не ест. Маленькие вещи о которых он просто думал и писал. Я думала и не писала. Это тоже что-то говорит.

За окном был апрель с запахом земли и прошлогодних листьев. Город просыпался от зимы медленно, как всегда.

Думала, что написать? Думала долго. Потом поняла что не знаю что написать и написала одно слово.

привет

Отправила. Убрала телефон, встала, выключила свет на кухне, пошла в комнату. Легла. Телефон завибрировал один раз, коротко. Он ответил.

Я не стала читать сразу. Просто лежала в темноте, с телефоном в руке, чувствуя как он теплый в ладони. Трещина на потолке, от угла к лампе, раздваивается посередине. Знаю наизусть.

Он ответил. Просто знала что он там. Этого пока было достаточно.

Эпилог

Два года спустя. Москва. Октябрь. Клим

Она опаздывает на семь минут.

Я знаю это потому что смотрел на часы три раза, не потому что нервничаю, просто привычка. Стою у кофейни где мы договорились, смотрю на улицу. Октябрь в Москве резкий, не такой как в С…. Здесь ветер другой, городской, с запахом выхлопа и кофе из каждой второй двери.

Я привык.

К Москве привык быстро, она моя с рождения, я просто вернулся. Труднее было привыкнуть к тому что она здесь тоже. Что можно написать выйди через десять минут и через десять минут она выйдет.

Что не нужно считать дни до следующего звонка. Что утром иногда, не всегда, мы живем в разных общежитиях, она настояла на этом в первый месяц, сказала нам обоим нужно пространство, но иногда утром я иду за кофе и захожу за ней по дороге.

Год прошел с тех пор как она приехала.

Год – это много. Это ее первая зима в Москве когда она позвонила в ноябре и сказала: у вас снег другой, ты был прав, он торопливый.

Это март когда мы поспорили из-за какой-то глупости и три дня не разговаривали и на четвертый она пришла и сказала ладно, просто ладно, без объяснений, и этого было достаточно.

Это июль когда мы ездили в С…к вместе и Маша открыла дверь и бросилась не к Дарине а ко мне первая, раньше, и Дарина стояла и смотрела на это с тем лицом, нежным и немного растерянным, которое я видел у нее только с Машей.

Год – это уже не страшно.

Это уже – просто есть.

Вижу ее в конце улицы, идет быстро, смотрит в телефон, маневрирует между людьми не глядя. Каре отросло, теперь до плеч почти, но челка та же, набок. Куртка новая, купила в сентябре, долго выбирала, спрашивала мое мнение и взяла ту которую я не выбрал. Я потом сказал что эта лучше. Она сказала, знаю, поэтому и взяла.

Я смотрю, как она идет, и думаю, вот так. Вот как это выглядит когда все правильно. Не идеально. Правильно.

Дарина поднимает взгляд, видит меня. Убирает телефон в карман. Улыбается, быстро, едва, но я уже два года умею это читать.

– Семь минут.

– Пять.

– Семь. Я считал.

– Ты всегда считаешь, – говорит она. Подходит. Останавливается рядом, близко, как останавливаются люди которые привыкли к чужому пространству как к своему. – Привет.

– Привет.

Смотрит на меня секунду, снизу вверх, с тем прямым взглядом которым смотрела еще в С…. Без лишнего, просто смотрит. Потом встает на цыпочки и целует, коротко, в щеку, холодные губы после улицы.

– Замерзла.

– Нормально.

– Ты всегда говоришь нормально когда замерзла.

– Ты всегда говоришь нормально когда тебя спрашивают как дела.

Я открываю ей дверь кофейни. Она заходит первой.

Дарина

В кофейне тепло сразу, с порога, после октябрьской улицы это ощутимо. Клим заходит за мной. Мы садимся у окна, он всегда выбирает у окна, это осталось с С…, с библиотеки, с мертвых зон где никто не ходит. Привычка.

У меня тоже остались привычки оттуда.

Я считаю сдачу заранее, всегда, автоматически. Я не заполняю паузы, он это ценит, я знаю. Я все еще говорю потом когда что-то откладываю, он замечает, иногда говорит это не потом, это никогда и обычно он прав.

Мы изменились – оба. Или нет – мы стали больше собой. Это разные вещи.

– Маша звонила, – говорю.

– И?

– Получила пятерку по литературе. Написала сочинение про то как важно иметь голос.

Клим смотрит на меня.

– Людмила Васильевна? – говорит он.

– Людмила Васильевна уже в университете не работает. Это Маша сама.

Он молчит секунду. Потом улыбается.

– Она растет.

– Быстро.

Маша звонит каждый вечер, это наш ритуал теперь. Иногда Клим сидит рядом когда я разговариваю, иногда она спрашивает – Клим там? – и я передаю трубку. Они разговаривают про снежки и котов и московское небо которое она еще не видела но собирается.

Мама держится. Не идеально, никогда не будет идеально, я это приняла. Но держится. Игоря нет уже полгода. Есть работа, есть Маша, есть редкие звонки ко мне в которых она говорит мало но говорит.

Это уже что-то.

Приносят кофе. Мой без сахара, Клим заказал не спрашивая, просто заказал, потому что помнит. Два года помнит. Я смотрю на стакан. Потом на него.

– Что?

– Ничего.

– Дарина.

– Зор.

– Ты делаешь то лицо.

– Какое лицо?

– Когда думаешь что-то и не говоришь.

Я смотрю в окно, октябрьская Москва, листья, люди, никто не оглядывается. Незнакомые лица которые не знают про отца. Это все еще хорошо, что не знают. Что я здесь просто человек.

– Я думала. Два года назад я лежала ночью и говорила себе – арифметика. Что ты уедешь. Что так устроено. Что я останусь в том городе навсегда.

– Ты не осталась.

– Нет.

– Арифметика подвела?

– Арифметика не подвела, – говорю.