Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

подошел и спрашивает – он по-русски спрашивает, только худо так – «До Ленинграда далеко?» – «Километров 300». – «А до Москвы?!» – «Тысяча». – «Значит, завтра будем в Ленинграде, а послепослезавтра в Москве. Русским капут сделаем». Показал на горло и руки сделал за спину – значит, русских вот так поведут… гадюки!

Мы сдумали домой уйти, в нашу деревню. А тут уже немцы, все в порядке, расположились, как дома, пулеметы во все стороны нацелили. Часовой нам говорит: «Туда нельзя, туда нельзя, туда нельзя и туда нельзя, а то – вот!» – и наган сует к животу.

Мы в поселок опять поплелись, а тут немцы бегут и всех на фабрику гонят. Сами расхаживают вокруг станков, фотографируют бумажные станки аппаратиками. А нас сбили в кучу. И вот один офицер вышел – он с немцами, но он русский… Я забыл, как такое слово называется… Это был один русский белогвардеец. Он нам говорит: «Население Советского Союза! Мы вас отправим в тыл, где вам будет легче жить». И стал расписывать. Это он нас заманивал, чтобы мы на них работали. Мы молчим. Вокруг нас стали солдаты и погнали нас. А с нами был ремесленник один, с ремесленного училища мальчик. Так с него сняли ремень, где написано «РУ-»[47], смотрели, смотрели, потом завели его обратно в фабрику, и было слышно два выстрела. И больше мы его не видали. Вот когда жалко-то. Он был не из нашей деревни, но все с нами ходил. Они, гады, думают, раз форма, значит, думают, кто такой? Военный. А ему лет 15 было.

Нам дали в вожатые одного ихнего солдата на мотоцикле или какого-то чина, а с боков у нас шли солдаты с автоматами. И гнали нас. Пыль, дети голодные плачут, женщины сами плачут – детей несут. И где только мы идём, из лесу бегут немцы с аппаратиками и фотографируют нас. Солдаты сторонятся, и на карточке выходит, будто мы сами к немцам в плен идём. Хитрюги!

Они очень хитрые, особенно это офицерьё. Вот когда они только пришли на фабрику, я гляжу – офицера ни одного нету, всё солдаты. На погонах ни ленточки, ни звёздочки, ничего. Потом, уже когда к вечеру дело, гляжу – офицерья полно. Это они погоны перевертывают, боятся, если в местности остались коммунисты, или бойцы, или партизаны – увидят офицера – застрелят. Ведь мы хотим не солдат в первую очередь бить, а начальничков – верно ведь? Начальничка нужнее убить, чем солдата. Начальничек во всем виноватее, верно ведь? Вот они, трусы, и маскируются.

В дороге есть нам ничего не давали, а пили мы из маленького болота. Мы шли всё лесом и прибыли в деревню Ложголово.

Там уже никого не осталось, все ушли, и скот с собою эвакуировали. Когда мы прибыли туда, офицеры нас распределили по пустым избам и заперли.

Там только одна старушка старая осталась да дед-пасечник. Как она гадала хорошо, кто бы знал! Она всем гадала. И я у неё спросил: что, буду ли когда дома, или нет? Она мне нагадала, что буду, но только, говорит, через очень долгое время.

Стали мы там жить. И не жили, а голодали, пухли с голоду. Немцы нам не давали ничего. Они сами ходили голодные, как волки. Колхозники-то всё с собой увезли, подчистую. Мы капустные листья ели, лук жевали. Встанешь утром – голова кружится, как у пьяного. Немцы в огород залезут, картошку палкой наковыряют – маленькую, с пальчик – и жарят. Потом морковочку мелко-мелко натрут и суп себе варят.

Один раз они и нам оставили супа. Гляжу: что такое? Ведро воды в котел нахлюпали и кличут всех. Матери понесли детей – ведь сколько уже не евши сидели! А они – фотографируют. Вот как мы, мол, немцы, население Советского Союза кормим! Лгуны, гадины!

Там рядом у деда одного была пасека. Где мёд. Вот немцы туда забрались и давай мёд брать оттудова. А пчёлы давай их кусать. Немцы вытащат рамку, бегут и рамку по траве волочат. А пчёлы их кусают. Одного, спасибо, так искусали, что еле бельма смотрят. Он показывает, говорит: «Муха, муха!» Ничего, я думаю, муха!

Офицеры у них злые, ну, прямо сказать – зверье. Солдаты в сто раз добрее. Один солдат – он ещё на фабрике нас караулил – так он нам говорил, что они офицеров боятся, а то все бы в плен сдались. Они бы в охотку сдались, да им начальство мешает. Он нас папиросами угощал, добрый такой был этот солдат… Офицеры и правда у них прямо как нелюди. Вот один раз идёт маленькая девочка, а потом я. Офицер стоит посреди дороги, смотрит. Она ему ничего не сделала, не толкнула, ничего не сказала – она такая была маленькая, что дунь, и нету, а он – она проходит мимо – её в канаву локтём пихнул. И стоит посреди дороги, скотина. Я иду, думаю: «Не буду перед тобой сворачивать, хоть ты что». Иду. Он меня за шиворот схватил, да как вертнет! Я и полетел.

Там у них один солдат что-то провинился. Я ничего не знал. Иду, смотрю – солдат ползает по земле. И на спине, на животе и на всем ползает, вокруг себя катается… Это у них такая придумана казнь. Ползает с автоматом на шее. А над ним стоит офицер и ругается.

Зато солдаты и ненавидят же это офицерье! Они знаете что делают? Мне один ихний солдат за верное рассказывал. Когда у них с нами, с русскими, происходит бой, то они своих офицеров сами бьют, а потом на русских сваливают, чтобы им не попало. А что ж им иначе делать, верно ведь?

Вот стали нам немцы говорить, что скоро нас отправят в Литву на работу. Оттуда все население эвакуировалось, так некому на полях работать.

Ну да! Станем мы на них трудиться? Не станем! Верно ведь?

Мы всё думаем, как бы нам уйти оттуда. И нашли удобный момент – в какой-то ихний праздник. Они все сидят, водку пьют, в карты играют, а кавалеристы на окраине деревни косят сено для лошадей.

Там был сарайчик. И за ним большое поле ржи. Мы это обглядели всё вокруг, не глядит ли кто, нет ли кого, и ползком рожью поползли. Дождя долго не было, земля сухая, вся в комках. Я себе все коленки до крови растёр. Заползли мы в лес и стали на ноги. И пошли один