Я вижу Сатану, падающего, как молния - Рене Жирар

После убийства нищего убийцы не узнают своей жертвы. Та малость человекоподобия, которую не уничтожили в нищем старость и несчастье, окончательно уничтожена камнями. Несчастного не потому побивают камнями, что он чудовище, наоборот: побивание камнями делает из него монстра. Эфесяне бросают свои каменья с такой яростью, что труп нищего преображается в бесформенную массу.

Чувствуются колебания автора: чудовище столь же огромно, что и лев, но оно не лев, оно скорее пес. Чтобы сделать его более внушительным в качестве монстра, Филострат заставляет его изрыгать пену, «как изрыгают бешеные собаки», но преображение остается мало впечатляющим, малоубедительным, слишком прозрачным, чтобы скрыть печальную правду. Здесь всего лишь жалкий набросок мифа…

Преображения, производимого единодушным убийством, недостаточно для обожествления жертвы. Поэтому никакого нового божества не возникает. Очень хорошо видно, чего недостает побиванию камнями для порождения нового бога. Если бы движущая сила преображений, коллективное насилие, была более мощной, она бы обожествила нищего. Боги–целители в мифологиях всегда и в первую очередь выступают под обличьями, сходными с нашим чудом. Они всегда начинают как демоны, ответственные за болезнь, от которой впоследствии сами же исцеляют.

Если богов, в конечном счете, считают способными исцелять от тех болезней, которые они же сами насылают на людей, то это потому, что насилие, применяемое против них, на той стадии, когда они кажутся лишь зловредными, заразными, демоничными, имеет эффект, аналогичный эффекту нашего побивания камнями, но более сильный. Обожествляется как раз весьма действенный «фиксационный абсцесс».

Жертвы, внушающие наибольший ужас в первой фазе, вызывают наибольшее облегчение и гармонию во второй. Стало быть, они, повторяю, преображаются дважды, но это не относится к случаю эфесского нищего.

Роль бога Аполлона в мифе об Эдипе — хороший пример двойного преображения. Считается, что именно этот бог насылает эпидемию и наказывает тех, кто укрывает в стенах своего города отвратительного преступника — человека, убившего своего отца и совершившего кровосмешение со своей матерью. Сначала, видимо, Аполлон — тоже только «демон чумы». Как только Эдип изгнан, фиванцы обретают исцеление. Аполлон вознаграждает их за послушание и прекращает шантаж, отныне беспредметный. Если учесть, что сам Аполлон и есть чума, то для того, чтобы положить ей конец, ему довольно просто удалиться.

В чуде Аполлония Геракл возглавляет побивание камнями нищего точно так же, как Аполлон возглавляет изгнание героя в мифе об Эдипе.

В этом примере Аполлон остается необходим вопреки тому факту, что герой, в отличие от нашего нищего, сам в какой–то мере обожествлен. Этого, кажется, недостаточно, чтобы консолидировать вокруг него сакральную структуру, и миф, так же как и наше «чудо», прибегает к великому предсущему богу Аполлону.

Если бы в чуде Аполлония преображающая мощь была сильнее, то после демонизации нищего произошло бы его обожествление. Второе преображение скрыло бы ужас всей сцены. У нас был бы настоящий миф, а не тот неполный и неподлинный феномен, о котором сообщает Филострат.

Чудо Аполлония — это всего лишь бледный набросок мифа, но как раз этот анемичный и незавершенный характер делает его в высшей степени интересным для понимания генезиса мифов. Рассказ разбивает на два обособленных момента единый генезис, который в мифах как таковых предстает в форме столь плотной, что она кажется недешифруемой.

У Филострата присутствует видимым образом только первое преображение, именно поэтому мы ощущаем ужас. Второе преображение полностью отсутствует, и, чтобы заполнить это отсутствие, прибегают к помощи Геракла.

Первая фраза повествования содержит первую аллюзию на бога:

[Аполлоний] повел он всех жителей в театр, где был воздвигнут охранительный кумир.

И дальше о боге не говорится до самого конца рассказа:

Ныне охранительный кумир — изваяние Геракла — стоит там, где некогда был повергнут злой дух.

Два упоминания Геракла обрамляют весь эпизод и сообщают ему религиозное значение. Истинный автор чуда, в конечном счете, — это бог: он решил исполнить свою функцию защитника, благодаря посредничеству великого пророка — Аполлония Тианского.

Чудесное побивание камнями — не полный миф, а лишь половина мифа, первая, самая скрытая, та, чье существование лучше не замечать, дабы превозносить мифы, как это делают современные писатели. Чтобы защитить свои неоязыческие иллюзии, они отворачиваются от слишком поучительных, разоблачающих текстов, таких как рассказ о побивании камнями, которое инициировал Аполлоний.

Филострат описывает это побивание камнями как реалист, слишком честный для того, чтобы выявить, не желая того, тот процесс, который парадоксальным образом делает его самого жертвой обмана. Нет никакой причины думать, что этот писатель — какой–то особенный садист и что он очень отличается от своих единоверцев. Он остается верен религии своих предков и не видит ее такой, какая она есть. Он проявляет ее движущие силы, сам того не замечая, и ужас, который нам внушает его рассказ, глубоко поражал и его самого, вне сомнений.

В религиозном воображении великий Пан вовсе не умер. Отнюдь не случай делает из этого бога неистовствующих толп символ всякой мифологии. Наше слово «паника» происходит именно от него. Этот бог не утратил своего могущественного колдовского влияния — по крайней мере, на автора Жизни Аполлония Тианского[38].

Почему Евангелия, при свойственном им самом полном определении миметического цикла, обращаются к персонажу, именуемому Сатаной или дьяволом, а не к какому–либо безличному принципу? Думаю, главная причина заключается в том, что истинный манипулятор процесса, субъект всей структуры миметического цикла, — это не человеческий субъект, который не улавливает кругового процесса, в который он включен, а миметизм как таковой. За пределами миметизма нет подлинного субъекта, и как раз это, в конечном счете, означает титул «князя мира сего», узнаваемый в этом отсутствии бытия, который есть Сатана.

У Сатаны нет ничего божественного, но его нельзя назвать, не намекнув на что–либо из того существенного, что я кратко упомянул в своей главе о нем и что нас интересует в высшей степени, а именно — происхождение архаических и языческих божеств.

Даже если трансцендентность Сатаны ложна, лишена в религиозном плане всякой реальности, в плане мирском невозможно отрицать его чудовищные влияния. Сатана — это отсутствующий субъект структур беспорядка и порядка, из которых возникают конфликтные отношения между людьми и которые, в конечном счете, как организуют, так и дезорганизуют эти отношения.

Сатана — это миметизм в его самом тайном могуществе, порождение ложных божеств, в лоне которых возникает христианство.

Разговор о миметическом цикле в терминах Сатаны позволяет Евангелиям высказывать или предполагать относительно религий, воспринимаемых христианством как ложные, фальшивые, иллюзорные, много вещей, которые нельзя высказать на языке скандалов.

Люди не придумывают своих богов, они обожествляют