Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Итак, для нас должно быть ясно, что все события, происходящие с героями Достоевского – это плод его гениального воображения. Более того, поскольку Достоевский, как уже отмечено выше, обладал феноменально глубоким умом, постольку мы вправе сделать однозначный вывод: Фёдор Михайлович моделировал в своих работах те человеческие черты, которые наблюдал вокруг себя. Следовательно, герой «Записок из подполья» – это тоже модель. Модель, в которой взяты реальные черты какихто реальных людей, затем они абстрагированы от конкретной реальности. К примеру, реальный прототип «сорокалетнего узника подполья» мог не обязательно жить на «окраине», а где-нибудь «в центре», в съёмных квартирах, в доходных домах, мог вполне где-нибудь в трактире, за тарелкой «мяса» и рюмкой водки, изложить Фёдору Михайловичу «горькую свою судьбу». А уж затем из этой «судьбы» было взято самое существенное, да ещё помноженное на двойку-тройку таких же, но уже других изложений, и, наконец-то, это самое существенное отлито умом писателя и его художественным гением в уже идеализированный объект, получивший образно-осязательное «воплощение».

Конечно, мы не можем, да, думаю, и современник Достоевского не смог бы найти в Петербурге точный прототип героя «Записок из подполья», но в то же самое время, и, это – несомненно, в «умышленном городе» – Петербурге существовали тысячи, а может и десятки тысяч таких же точно людей, которые своими чертами походили на героя «Записок из подполья»[98]. В том нет и не может быть никаких сомнений.

Ну, а раз так, раз «Записки из подполья» – это модель, то значит, Достоевскому было нужно заставить моделируемого им «человека из подполья» взглянуть на мир глазами «мыши». Нельзя сказать, что Фёдор Михайлович здесь предлагает что-то принципиально новое, такие попытки предпринимались уже задолго до него. И, прежде всего – в «Метаморфозах» Апулея. Поражает и другое совпадение: Рим, как и Петербург, также является умышленным городом. Ромул своими ногами (умышленно) определил границы городской стены (её размеры и соотношения).

Рим, так же, как и Петербург, был центром империи, аккумулировав ко II в.н. э. население с численностью более миллиона человек. Рим также был человеконакопителем, став для «обычного» человека гигантским монстром, которому нет никакого дела до «маленького человека». Рим тоже стал городом-машиной. И вполне закономерно, что в нём также возникали проекты бегства из «римского подполья» и проекты трансформации.

Как и герой Апулея, герой Достоевского, утратив свою изначальную природу, наблюдает за обществом и миром глазами того существа, в которое он превращается.

Достоевский сначала осмысливает мир глазами «маленького человека» в «Бедных людях». Но маленький человек в глазах общества ничтожен, ничтожен настолько, словно он и есть «насекомое», которое вполне можно «прихлопнуть как муху».

От такого состояния остаётся один шаг – натурально стать тем, кто существует в «подполье». Кто же живёт под «полом» буквально? Мыши и насекомые (тараканы). Поэтому взгляд из подполья – это и есть взгляд существа из «ничтожного» мира – т.е. взгляд насекомого.

Итак, Достоевский создаёт модель. Действительно, видел ли кто-нибудь когда-нибудь человека-насекомое? Нет! Почему? Потому что в реальном мире нельзя увидеть моделируемые события в чистом модельном виде.

Люди-насекомые существуют. Они среди нас, но они таковы лишь в своих существенных – насекомоподобных – чертах, из которых ещё только должны быть абстрагированы (экстрагированы) гениальным наблюдателем или писателем эти самые черты, и наделены самостоятельным существованием в воображаемой реальности, которая, впрочем, для самой себя, уже оказывается не второй (или производной), но первой и наиглавнейшей.

Итак, мы видим, что всякое насилие, а человеконакопитель (или подругому: «город-машина») есть инструмент насилия, порождает в человеке желание сопротивления. Если же сил к сопротивлению недостаточно – то бегство. Герой Достоевского раздавлен горем и заживо погребён в подполье. У него нет ни сил, ни веры, столь необходимых для сопротивления. Поэтому у него остаётся один выход – бегство. Причем это бегство носит не внешнюю форму – герой не бежит из Петербурга или вообще из России – а внутреннюю: это бегство из мира, мира, в котором нет справедливости.

Выявив движение «вниз» по лестнице «совершенства», т.е. движение туда, где уже нет полноценных людей, но есть «человеко-насекомые», т.е. полулюди, мы оставили без достаточного внимания движение вверх, т.е. движение «за» другую границу человеческого, туда, где тоже уже нет людей, но где есть «сверхчеловеки»: полулюди-полубоги.

Дополнение к третьей лекции

Нельзя сказать, чтобы Достоевский был первым, кто связал тему «раздавленного человека» и его трансформации в животное. Апулей в «Метаморфозах» описывает превращение гражданина Рима – Луция – в осла[99].

С моей точки зрения, Апулей описывает превращение именно как имперфекционизм, то есть именно как понижение уровня «человеческого». И совсем неслучайно животным выбран именно «осёл», то есть прямая противоположность «человека разумного». Если у Достоевского герой хочет превратиться в «мышь» или «насекомое» от безвыходности, то у Апулея – от «любовной невоздержанности».

Конечно Римская империя II в.н. э. – это не Российская империя XIX в.н. э.. И, конечно же, герой «Записок из подполья» или «Бедных людей» – это не римский гражданин из знатного рода.

Конечно, для героя Апулея превращение в животное (первоначально планировалось – в птицу) – это залог неразлучности с любимой Фотидой. Луций сам жаждет скорейшего превращения.

Совсем другой ход мы находим – у Достоевского. Герой «Записок из подполья» хочет обратиться в насекомое от безвыходности и от отчаяния. Однако одну общую у них черту мы всё-таки не можем не заметить. Суть её в том, что и Санкт-Петербург, равно как и Рим (их нравы), доводят человека до животного состояния. В каком-то смысле, герой Апулея снимает с себя «человеческую ответственность», передавая события (нравы и быт Римской империи) от другого «лица» – осла. Но в то же самое время, не может не бросаться в глаза и особенность другая: Апулей более оптимистичен, чем Достоевский.

Если посмотреть на «Золотого осла» отстранённым взглядом, то невозможно не заметить одну особенность: герой, по существу, проходит обряд инициации[100]. Сначала он погружается в дочеловеческое (животное) состояние

«…я же, хотя и сделался заправским ослом и из Луция обратился в вонючее животное, тем не менее, сохранил человеческое соображение».[101]

затем с ним происходят испытания,

«Я сам вспоминаю своё существование в ослином виде с большой благодарностью, так как, под прикрытием шкуры, испытав коловратность судьбы, сделался если не более благоразумным, то более опытным»[102].

В конце концов, Луций возвращается в «человеческий облик», но уже в обновлённом состоянии – он, словно, очищаясь, уже в самом человеке, от всего животного, становится священником, служителем храма