Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

обычная картина начала второй половины 19-го в. Уездный город. Дворянская и разночинная верхушка, которая живет «прогрессивными взглядами», естественно, страдая от собственной несамодостаточности. И вот в эту среду прибывает разношёрстная публика революционеров-социалистов, которая намерена перевернуть Россию вверх дном «ради прогрессивного переустройства» её устоев. «Пятерки» этого тайного общества возникают не спонтанно, но оформились предварительно и задолго до прибытия в Россию в далёкой Швейцарии.

В числе прибывших есть такой персонаж как Кириллов. В его образе Достоевский предлагает нам ещё один сценарий достижения сверхчеловеческого.

Долго размышляя, находясь за границей и испытывая очевидным образом влияние её секуляризованного гуманизма, Кириллов приходит к неожиданным, а для России в особенности, выводам:

«…Если нет Бога, то я Бог»[116].

У любого вменяемого читателя возникает естественный вопрос: имеет ли здесь (в этом высказывании) место строгий логический вывод? И собеседник Кириллова – революционер Петр Верховенский – спрашивает: почему?

На что Кириллов даёт развернутый ответ:

«Если Бог есть, то вся воля Его, и из воли Его я не могу. Если нет, то вся воля моя, и я обязан заявить своеволие»[117].

Что же это означает? Это как раз и означает то, о чём мы говорили ранее: гуманизм (как именно форма утверждения человека в качестве высшей ценности) самой своей природой затребует утверждение этой ценности в мире. Я бы сказал ещё твёрже: утверждение безраздельной власти этой ценности, причём любыми средствами. Да, да, раз Бога нет, т. е. нет существа могущественнее человека, то, следовательно, человек – его ум, воля, стремления – самые могущественные! Именно так и рассуждает Кириллов:

«Потому что вся воля стала моя. Неужели никто на всей планете, кончив Бога и уверовав в своеволие, не осмелится заявить своеволие, в самом полном пункте?!»[118].

Думаю, здесь Достоевский поражается своей находке: после эпохи Возрождения, после эпохи Просвещения, эта, в общем-то, простая мысль никому (кроме Достоевского) не приходила в голову, хотя сама она и лежит на поверхности: если Бога, который могущественнее меня, нет, то значит «Я» и есть бог.

Конечно, здесь можно увидеть онтологическую заминку:

– всемогущий Бог должен был сотворить видимый, материальный мир;

– но, если Бога нет, то следует ли отсюда, что «Я» его сотворил?! Нет, не следует, хотя в первой лекции, в разделе о научных предпосылках гуманизма (где обсуждался антропный космологический принцип), такой вариант объяснения, особенно с учётом «принципа участия» Дж.А. Уилера, вполне проходит, пусть и с оговорками.

Но в области антропологии вывод Кириллова проходит уже без всяких оговорок:

«Я хочу заявлять своеволие. Пусть один, но сделаю»[119].

и далее:

«Я обязан себя застрелить, потому что самый полный пункт моего своеволия – это убить себя самому»[120].

Однако у читателя может и должно возникнуть недоумение: в мире много людей, заканчивающих свою жизнь самоубийством. Если это так, а оно так и есть, то в чём же особенность самоубийства Кириллова?

Об этом же спрашивает и Петр Верховенский:

«Да ведь не один же вы себя убиваете: много самоубийц»[121].

На что Кириллов дает ответ:

«С причиною. Но без всякой причины, а только для своеволия – один я»[122].

В существовании естественного человека, по видимости, есть два пункта, которые никак не определяются его волей: это его рождение и его смерть.

Кириллов идёт наикратчайшим путем – он хочет добровольно (своевольно) лишить себя жизни. И здесь ещё человеческая воля что-то сделать способна, но породить жизнь… Как быть с этим?

Достоевский жил в 19 в. и для него этот путь был закрыт. Мы вправе спросить: какой путь? Ответ прост: объявить своеволие в «рождении».

Мы же с вами являемся свидетелями времени, когда человек уже заявляет «своеволие и в рождении», а не только «своеволие в смерти»

Что делал Кириллов? Говоря современным языком – он конструировал смерть. Ведь лишить себя жизни, которая не есть мое (человеческое) порождение, – это и есть «мое своевольное конструирование смерти» (т.е. прекращение жизни).

Наигуманнейший ХХ век даже изобрел термин, обозначающий такое конструирование – эвтаназия. Но и не только это. Современный человек пошёл ещё дальше Кириллова – он сконструировал рождение. Здесь я понимаю под «человеком», конечно же, родовое существо. Мы можем легко обнаружить «обратный проект Кириллова» уже в наше время. Он реализуется в такой форме как евгеника. Подтверждением этому могут служить экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО), суррогатное материнство и некоторые другие технологии.

Удивительно как раз то, что Достоевский продумывал это уже к 1872–73 г.г. (годы издания «Бесов»). А в действительности ещё и гораздо раньше.

По сути, Достоевский делится с нами своим открытием, вкладывая свое удивление от него в уста Кириллова.

Для естественного человека смерть «откуда-то приходит», как нечто ему внешнее, как то, что накладывает предел его земного пути, не спрашивая его, человека, разрешения или позволения.

Человек «своевольный» относится к смерти не как к чему-то внешнему и фатальному, приходящему откуда-то, а как к тому, что само может быть продолжением его внутренних желаний, стремлений, воли, что в своём существе определяется теперь самим человеком.

«Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет Бога и не убить себя тот час же? Сознать, что нет Бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал – есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам»[123].

Весь вопрос, с точки зрения Кириллова, в том – кто первый ступит на этот путь. Это как в «принципе домино». Существует некоторый неустойчивый порядок (неустойчивое равновесие). И если кто-то нарушит это неустойчивое равновесие, то система становится необратимо изменившейся. Вот Кириллов и хочет, как в «принципе домино» внести в эту неустойчивую систему – человеческое существование – некоторое необратимое изменение. И он готов первым повалить фишки домино в открытом им направлении – утвердить своё, по-гуманистически понятое, «божественное» своеволие. Он первопроходец. А первопроходцам всегда трудно.

«Это я убью себя сам непременно, чтобы начать и доказать. Я ещё только бог поневоле и я несчастен, ибо обязан заявить своеволие, … я обязан уверовать, что я не верю»[124].

И далее Кириллов, как и подобает всякому первооткрывателю, обнадёживает идущих за ним:

«Я начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу»[125].

Какую «дверь», спросим мы? Ответ ясен: дверь «тотального человеческого самоутверждения», дверь «автопоэзии»[126]: