Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

упор и – спустил курок. …Смерть произошла почти мгновенно. Полную распорядительность, – не думаю чтоб и хладнокровие, – сохранил в себе один только Петр Степанович. Привстав на корточки, он поспешно, но твердою рукою обыскал в карманах убитого»[135].

Необходимо признать, что коллективный сверхчеловек-революционер выковывался тоже не сразу и не повсеместно. С двумя соучастниками убийства Шатова – Виргинским и Лямшиным случается истерика.

Виргинский, столкнувшись с этой «сверхчеловеческой реальностью», не выдерживает, и, подобно Раскольникову, снова падает на лестницу человеческого:

«– Это не то, не то! Нет, это совсем не то!»[136].

Другими словами, требуемая трансформация в Виргинском началась, но не завершилась. Он по-прежнему смотрел на убитого Шатова глазами человека (со всеми его моральными нормами), а не сверхчеловека, поднявшегося над человеческой моралью. С каким-то «невероятным визгом» завизжал и Лямшин. Потом он закричал «не человеческим, а каким-то звериным голосом».

Писатель удивительно точно передаёт те фонетические особенности, которыми сопровождается трансформация ещё не готовых, но уже опрометчиво оттолкнувшихся от последней ступени человеческого «вверх», человеческих душ.

Но, несмотря на все эти «досадные» срывы на пути к сверхчеловеку, мы с горечью вынуждены констатировать, что «дело получилось»! Шатов и Кириллов мертвы, семья Лебядкиных зарезана и сгорела, в городе пошла «смута и волнение». В конце концов, создана «пятерка». И таких «пятерок» по России – сотни. Да, дело вышло! Эта социальная проказа несколько позднее выльется в уже известные нам события 1917–1924 гг., когда Россия превратилась в кровавый полигон[137] для «новых Верховенских» – Троцкого, Ульянова, Свердлова, Зиновьева, Радека и прочих изуверов в человеческом облике.

Тогда, во времена написания «Бесов», делались только первые пробы, но уже с конкретной и далеко идущей целью. На вопрос к Лямшину: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей, был получен ответ:

«…для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циничное и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения – вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приёмы и все слабые места, за которые можно ухватиться»[138].

Достоевский ясно и до пронзительности отчётливо рисует картину практических целей «революционного сверхчеловечества». Эти полулюди-полузвери позднее утопят Россию в крови.

Итак, мы рассмотрели три основных сценария превращения «человека» в «сверхчеловека», предложенных Ф.М. Достоевским в его работах. Понятно, что это моделируемые события, которые в реальной жизни могут принимать какие угодно формы пересечений. Гений Достоевского позволил ему провидеть то, что придёт к торжеству в реальности, спустя много десятилетий, и даже столетий после его смерти. И правда, не мог же он достоверно знать в 1870 г. о проекте «2045», который будет объявлен в «обновленной и свободной России», спустя 120 лет после его смерти по конструированию анантропа «из реторты»? Безусловно, не мог, но общий замысел, или как говорил сам Фёдор Михайлович – «направление» – им было увидено ясно и отчётливо.

В каком-то смысле – он нас предупреждал. Но мы не услышали. К сожалению.

Дополнение к четвёртой лекции

Сам Фридрих Ницше относил зарождение концепции «Так говорил Заратустра» к августу 1881 года. В это время Достоевского уже не было в живых. По свидетельству сестры Ницше – Елизаветы Фёрстер-Ницше, представленному в «Приложении» к изданию «Так говорил Заратустра»:

«Идеал сверхчеловека, например, уже очень ясно виден во всех творениях автора в период 1873–75 гг.»[139].

Если мы сопоставим последнюю дату со временем написания и выхода «Бесов» Ф.М. Достоевского – 1872–1873, то будем приятно удивлены. Эти даты последовательно совпадают. Если же мы обратимся к первому проекту Достоевского о сверхчеловеке – «Преступлению и наказанию» – то обнаружим, что идея эта продумывается им ещё раньше – в 60-е годы, ибо выход романа состоялся в 1866 г..

Чтобы избежать обвинения в «вульгарных натяжках», я не осмелюсь утверждать, что имело место прямое заимствование идей Достоевского. Однако не могу исключить другой связи – прямого влияния Достоевского на Ницше[140].

Скажу даже более: несомненным остаётся то, что даже при допущении отсутствия такого прямого влияния, сам факт близости тем и способов их развития не может не вызвать удивления.

Оба философа одинаково осознают один и тот же факт: старый бог умер, а вместе с ним умирает и созданная им религия – христианство. Религия страдания и воскрешения. Религия слабых, униженных и оскорблённых, религия немощных, которые немощь свою и «слабость» смогли-таки, парадоксальным образом, обратить и канализировать в «силу». Силу принуждения и почти полуторатысячелетнего господства.

Заратустра, в своей притче «О сверхчеловеке и последнем человеке» изрекает:

«Возможно ли это! Этот святой старец в своём лесу ещё не слыхал о том что бог умер!»[141].

Поразительно, но ровно эта же мысль высказывается Достоевским в «Бесах», устами Кириллова за 10 лет до Ницше:

«Если нет Бога, то я Бог»[142].

И далее, на следующей странице:

« Для меня нет выше идеи, что Бога нет. За меня человеческая история. Человек только и делал, что выдумывал Бога, чтобы жить, не убивая себя: в этом вся всемирная история до сих пор. Я один во всемирной истории не захотел выдумать Бога. Пусть узнают раз и навсегда»[143]

Но ведь то же самое мы обнаруживаем и у Ницше:

«Ах, братья мои, этот Бог, которого я создал, был человеческим творением и человеческим будущим, подобно всем богам!»[144].

И далее:

«Теперь это было для меня страданием и мукой для выздоравливающего – верить в подобные призраки»[145].

Хорошо, прежнего бога нет. Он – призрак, от которого избавились, но что дальше? Место бога (призрака) должно же быть кем-то или чем-то занято?!

При ответе на этот вопрос-недоумение мы опять обнаруживаем поразительное сходство: и Достоевский, и Ницше, по существу, предлагают один и тот же выход (одно и то же решение проблемы). На место Бога теперь заступает человек, но не тот, которого мы видим и встречаем вокруг, «в обществе людей», а обновлённый человек – «сверхчеловек».

Достоевский устами Кириллова намечает путь его появления:

«Я начну, и кончу, и дверь открою. И спасу. Только это одно спасёт всех людей и в следующем же поколении переродит физически;