Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

их мне. Вот вы, например, человека от старых привычек хотите отучить и волю его исправить, сообразно с требованиями науки и здравого смысла. Но почему вы знаете, что человека не только можно, но и нужно так переделывать? Из чего вы заключаете, что хотенью человеческому так необходимо надо исправиться? Одним словом, почему вы знаете, что такое исправление действительно принесёт человеку выгоду? И, если уж всё говорить, почему вы так наверно убеждены, что не идти против настоящих, нормальных выгод, гарантированных доводами разума и арифметикой, действительно для человека всегда выгодно и есть закон для всего человечества? Ведь это покаместь ещё только одно ваше предположение»[166].

Более того, Просвещение увеличивает количество соблазнов, чем побуждает человека к нарушению законов, т. е. к совершению преступления. Получается картина прямо обратная той, которая изображалась пропагаторами Просвещения: чем образованнее (грамотнее) человек, тем он более склонен к нарушению устоев общества, и тем менее он нравственно и политически совершенен;

В «Записках из подполья» Достоевский говорит буквально следующее:

«И что такое смягчает в нас цивилизация? Цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и …решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек ещё, пожалуй, дойдёт до того, что отыщет в крови наслаждение. Ведь это уже и случалось с ним. Замечали ли вы, что самые утончённые кровопийцы почти сплошь были самые цивилизованные господа, которым все эти разные Аттилы да Стеньки Разины иной раз в подмётки не годились»[167].

Именно каторга открывает Достоевскому глаза на реальную жизнь. Именно на каторге он освобождается от тех розовых очков – мечтаниях о переустройстве общества на основе «справедливости» – которые он невольно примерил на себя в кружке Петрашевского.

Каторга буквально обрушивает на Достоевского тот экзистенциальный опыт, который он пронесёт с собой через всю жизнь. Достоевский сделает на каторге несколько своих важнейших экзистенциальных открытий:

Открытие первое: Абсолютное большинство каторжан люди грамотные, то есть – просвещённые.

Открытие второе: Нет более тяжкого испытания и мучения для человека, чем принудительное и вынужденное общение.

Открытие третье: Даже в каторжанах можно найти человеческие черты.

Открытие четвёртое: Человек может попасть на каторгу (быть осужденным), будучи совершенно невиновным.

Эти открытия позднее лягут в основу многих произведений Достоевского. Казалось бы, как они связаны с анализом Просвещения? Оказывается – напрямую.

Вопрос: Главная закличка Просвещения «Свобода, равенство, братство»

Производя критику оснований Просвещения в «Записках из Мёртвого дома» неявно, а в «Записках из подполья» – явно, Достоевский не оставляет без внимания и основную его закличку : «свобода, равенство, братство»

Тему «свободы» и критику тезиса о «свободе человека» мы уже рассматривали в одной из предыдущих лекций. Поэтому обратимся к анализу «равенства» и «братства».

Идея «равенства», думаю, пришла в Просвещение из христианства, но в переинтерпретированном виде. Если в христианстве все люди равны перед богом, то в этой масонской закличке предполагалось, что все люди равны перед законом, а с точки зрения естественного права – по своей природе. Казалось бы, что же в этом предосудительного? Наоборот, равенство всех людей перед законом (по своей природе) обеспечивает обществу стабильность и нормальное функционирование его институтов. Но одно дело – закличка и совсем другое дело – реальная жизнь.

Кем пишутся законы ? Они пишутся – сильными. Пишутся в их собственных интересах. А куда деться слабому человеку? Ведь его окружают законы, которые направлены против него. Это с одной стороны.

С другой стороны, даже написанные законы оказываются бесполезны перед «высшей несправедливостью» – судьбой, роком. Что толку в «хороших законах», если по этим законам могут засудить на каторгу совершенно невинного человека. Засудить так, как это описывает Фёдор Михайлович в «Записках из Мёртвого дома»:

«В первой главе «Записок из Мёртвого дома» сказано несколько слов об одном отцеубийце, из дворян…Сказано было также, что убийца не сознался перед судом в своём преступлении, но что, судя по рассказам людей, знавших все подробности его истории, факты были до того ясны, что невозможно было не поверить преступлению…

На днях издатель «Записок из Мёртвого дома» получил уведомление из Сибири, что преступник был действительно прав и десять лет страдал в каторжной работе напрасно; что невинность его обнаружена по суду официально. Что настоящие преступники нашлись и сознались, и что несчастный уже освобождён из острога. Издатель никак не может сомневаться в достоверности этого известия…»[168].

Что это? Это промысел библейского бога? За что страдал «по закону», перед которым якобы «все равны», безвинный дворянин? Достоевский находит один ответ:

«Прибавить больше нечего. Нечего говорить и распространяться о всей глубине трагического в этом факте, о загубленной ещё смолоду жизни, под таким ужасным обвинением»[169].

Здесь, фальшивость заклички «равенство» приобретает совершенно особый – «надзаконный» – оттенок. Словно есть какое-то высшее «неравенство», которое одно способно вторгнуться в область того же закона и сделать одновременно человека и сосланным на каторгу, и невинным. Какое уж тут «равенство»? Это, если угодно, уже ограничение Просвещения не снизу (с человеческой стороны), а сверху – (со стороны надчеловеческой), со стороны «каких-то высших сил», которые и не подвластны закону и не подвластны человеку, напротив, они сами властвуют и над «законом», и над «человеком».

Итог плачевен: и «снизу», и «сверху» закличка «равенство», не выдерживая никакой критики, оказывается банальной ширмой для сокрытия грязных делишек заинтересованных лиц. Ведь совершенно очевидно, что существовало и существует огромное множество людей – и не только в России, вообще, в мире – которые одновременно и были виновны, и не преследовались по «закону». Таким образом, «равенство перед законом», будучи инструментом идеологии гуманизма, оказывалось такой же опасной иллюзией, как и прокламируемая им «свобода».

Закличка о «братстве» людей. Строительная артель, распространяя по миру свои ценности, в качестве одной из них объявила ценностью – тесный союз «братьев-каменщиков». Отсюда, думаю, и закличка о «братстве». Для всякого вменяемого и внимательного читателя Достоевского должно быть очевидно, что Фёдор Михайлович совершенно неслучайно называет свой грандиозный и наиболее глубокий роман не иначе, как именно «Братья Карамазовы». Уж если позволить себе поёрничать и перевести «кара» с тюркского на русский как именно «чёрный», а также напомнить, что писатель такого масштаба «просто так» имена своим героям не давал, то перед нами откроется совершенно неожиданная реальность: в действительности роман называется «Братья Черномазовы». И в самом деле: большинство из четырёх братьев (кроме Ивана и Алёши) суть дети от разных матерей: Дмитрий – старший сын от Аделаиды Ивановны Миусовой; Иван и Алексей – сыновья