Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Каждый может сказать, что этот вывод не проходит, т. к. модус неправильный. Это порождает соблазн снять обвинение с Декарта в открытии названной «двери», но не будем торопиться.

Так, если мы внимательно перечитаем Декарта[162] , то обнаружим, что в основании его взгляда на человека лежало убеждение о тождестве мышления и существования, а не их условной зависимости. То есть мы имеем перед собой другую форму связи:

Получается неожиданный вывод: человек, не демонстрирующий признаков мышления, оказывается – как именно «человек» – не существующим. А это, согласимся, уже нетривиально.

Современная биомедицина сталкивается с этим явлением постоянно. Например, можем ли мы сказать, что человек, находящийся в коме, как именно человек, не существует. Или, например, ребёнок в утробе матери, «не демонстрирующий признаков развитого мышления» – может ли он считаться человеком? Конечно, Декарту никто не мог задать подобные вопросы уже просто потому, что в 17-м веке не было «биомедицинской этики» как самостоятельной дисциплины. Но сам он, как наиболее глубокий мыслитель своего времени, должен был бы продумывать следствия, вытекающие из его рациональной программы? Как видим, самое благое побуждение – желание найти основу человеческого бытия в мышлении – может приводить к выводам, которые уводят человека от «света просвещения» в совершенно противоположном направлении. Если Просвещение и замысливалось как путь к совершенствованию человека, то выводы из его основы – рационализма Декарта – нам прямо говорят о том, что мы оказываемся у границы «человеческого», за которой нет ни «света», ни «тьмы», но лишь одно – голое «ничто».

Вопрос: Критика Достоевским рациофундаментализма

Аналогичные опасения в отношении господства рационального начала в жизни человека высказывает и Достоевский в «Записках из подполья». Фёдор Михайлович словно обнаруживает чудовищную несправедливость в декартовском рационализме. Он буквально восстаёт против неё:

«Видите ли-съ: рассудок, господа, есть вещь хорошая, это бесспорно, но рассудок есть только рассудок и удовлетворяет только рассудочной способности человека, а хотение есть проявление всей жизни, то есть всей человеческой жизни, и с рассудком и со всеми почёсываниями. И хоть жизнь наша, в этом проявлении выходит зачастую дрянцо, но всётаки жизнь, а не одно только извлечение квадратного корня. Ведь я, например, совершенно естественно хочу жить для того, чтобы удовлетворить всей моей способности жить, а не для того, чтоб удовлетворить одной только моей рассудочной способности, то есть какой-нибудь одной двадцатой доли всей моей способности жить. (курсив мой – А.П.)»[163]

Здесь Достоевский стоит, скорее, на позициях античного понимания природы ума (рассудка), к которому не сводилась вся жизнь человека. Да, человек имел и ум, и душу, и тело, но ни второе, ни третье не сводились к первому, хотя при этом нисколько не умалялась роль ума и не третировалась так, как это мы наблюдали ещё совсем недавно в постмодернизме. Другими словами, болезненно гипертрофированная роль мышления (рассудка) вызвала реакцию с обратным знаком – болезненно-гипертрофированное отрицание его роли вообще.

Приятно отметить, что Фёдор Михайлович в этой критике рациофундаментализма занимает взвешенную позицию:

«Я подозреваю, господа, что вы смотрите на меня с сожалением; вы повторяете мне, что не может просвещённый и развитый человек, одним словом, такой, каким будет будущий человек, зазнамо захотеть чего-нибудь для себя невыгодного, что это математика. Совершенно согласен, действительно математика»[164].

Под «математикой» здесь Фёдор Михайлович понимает способность ума (рассудка) всё просчитывать и далее действовать в соответствии с вычисленным, наиболее рациональным способом достижения цели.

Но ведь если «высчитывание» – это только «какая-нибудь одна двадцатая доля всей моей способности жить», то и место, которое занимает столь малая доля, не может же быть значительнее «двадцати двадцатых», т. е. всей полноты жизни. Достоевский нигде в «Записках из подполья» не упоминает имя Декарта, но вся его экзистенциальная критика направлена против декартовского варианта рационализма и против следствия из него вытекающего – Просвещения вообще и «просвещённых людей», в особенности. За этим обеднённым и редукционистским рационализмом стоит прямая угроза полноте человеческой жизни. При этом следует помнить, что и окружение Ф.М. Достоевского – все эти либеральные мыслители России 19-го века (от П.И. Чаадаева и В.С. Печёрина до Т.Н. Грановского, К.Д. Кавелина и Б.Н. Чичерина, включительно), и сама атмосфера Просвещения, которой в России всё вокруг «дышало», оказывали на него сдавливающее действие. Однако та глубина русского духа, которую он, как оракул, воспринял от А.С. Пушкина, придавала силы, в свою очередь, умноженные на его гений, которые только и смогли нам дать столь замечательные образцы критики идеологии гуманизма и Просвещения, какими, без сомнения, являются и «Записки из подполья», и «Записки из Мёртвого дома».

Вопрос: Экзистенциальный опыт Достоевского, почерпнутый на каторге

Судьба Достоевского являет нам образец человеческой жизни, когда сам человек, по первости, по молодости, заболевает тяжёлой болезнью, а вся последующая его жизнь – есть лишь история выздоровления.

Пройдя в молодые годы искус идеями и проектами социального переустройства общества в духе Р. Оуэна, Ш. Фурье и П. Прудона, восстав – принимая участие в кружке социалистов – против государственных устоев, Достоевский попадает под карающую длань этого государства – он оказывается на каторге. И именно здесь, на каторге, Достоевский делает одно из своих первых экзистенциальных открытий, прямо разящих идеологию Просвещения: каторжане, в своём абсолютном большинстве, были люди грамотные (умеющие читать и писать), то есть по меркам 19-го века – люди просвещённые.

В голове писателя рождается осознание нелепости: «свет разума» не привёл людей к «светлому состоянию»[165], но, главное, не сделал их лучше. Ведь на воле (за забором каторжного острога) оставались миллионы и даже десятки миллионов неграмотных («непросвещённых») людей, которые, тем не менее, не совершали преступлений и жили как законопослушные граждане государства, руководствуясь в своих поступках нравственными регулятивами. Но главное даже не в этом, а в том, что эти «непросвещённые люди» были совершеннее просвещённых и прежде всего – нравственно.

Теперь вспомним выявленную нами зависимость:

– чем разумнее человек, чем он просвещённее, тем он более совершенен.

– чем он менее разумен, чем он менее просвещён, тем он менее совершенен.

Что же получается ? А получается абсурд. Увеличение «количества» разума, т. е. увеличение «просвещённости», не изменяет человеческую природу к лучшему. Или совсем кратко: Просвещение не делает человека нравственно лучше!

«Господа, меня мучат вопросы; разрешите