Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

нет никакой красоты?! Не правда ли, как это нам сегодня знакомо: вся так называемая «культурная революция» в Европе (и Камю здесь тоже внес свой революционный вклад) есть ни что иное – как именно такая попытка элиминировать из Европы всё «европейское», заменив его на «первобытную враждебность к миру», прорвавшуюся таки «сквозь тысячелетия» в наш сегодняшний мир.

Безусловно, Достоевскому было свойственно, как и всякому любознательному экспериментатору в литературе, наделять свои персонажи предельными чертами, а затем внимательно наблюдать за тем, куда может «логика событий» завести его героев именно с этими – экспериментальными и предельными чертами. Достоевский моделировал события и связь аргументов. Это так, но Достоевский, пользуясь жаргоном Камю, допускал и «ухищрения». И его фраза о том, что «Мир спасёт красота», есть ни что иное, как именно такое ухищрение. Начинают и Достоевский, и Камю с одного и того же допущения: разум (рассудок) не имеют в жизни человека довлеющего начала, однако далее, в выводах из этого допущения они расходятся.

Достоевский, выступая против редукционизма Декарта, полагает, что человеческая жизнь – богаче. А уж коли «мир спасёт красота», то, по определению, она спасёт и «человеческий мiр». Значит красота – ЛЕПОТА (Космос) содержат такое соотношение гармонирующих друг с другом сторон, которое будет залогом и опорой спасения и самого человека. В этом вопросе Достоевский, скорее, тяготел к античному космизму (при всей условности применения этого термина к 19-му столетию), чем к гуманизму Просвещения.

Сухой остаток: от интеллектуального редукционизма – к полноте человеческого бытия и красоте, которая её (полноту) осеняет, к разуму античного типа.

Камю тоже выступает с критикой притязаний разума. Но мотив совершенно иной. Камю не видит в мире ни «красоты», ни гармонии:

«Сам по себе мир просто неразумен, и это всё, что о нём можно сказать»[185].

Более того, и у самого человека ум необходим только для того, чтобы чётко репортировать сознанию человека о том, что «мир неразумен», и что, находясь в таком мире, человек оказывается в состоянии абсурда. Он хочет наделить мир разумом, но постоянно сталкивается с безуспешностью своих попыток. И в этом состоянии, говорит Камю, человеку нужно жить. И это состояние – есть абсурд.

Сухой остаток: Камю двигался от интеллектуального перфекционизма к интеллектуальному «прагматизму». Ум нужен человеку для того и только для того, чтобы диагностировать абсурд.

Лекция шестая

Дилемма Достоевского

большая легенда о «Затравленном мальчике» (аргумент онтологический) и малая легенда о «Великом инквизиторе» (аргумент социологический)

Тема, затронутая Достоевским, настолько непростая, что и не знаешь – как к ней подступиться. Здесь всё может быть ясно только для философствующих публицистов и литературных критиков.

Мне же, наоборот, здесь многое неясно. Именно поэтому, если я и буду давать какие-либо ответы на сформулированные ниже вопросы, то это будут не окончательные ответы, но ответы в форме «скорее, да» или в форме «скорее, нет». Мы уже обращали внимание на то, что типажи произведений Достоевского, – это всегда результат художественного отвлечения (абстрагирования) от реальных людей, с которыми Достоевский сталкивался сам, о которых слышал или о которых читал. Всё это так. Однако, приступая к анализу легенд Достоевского, мы не можем не сделать ещё одного важного пояснения. Все «легенды» Достоевского – сколько их ни есть – суть ничто иное, как идеализированные модели. Непонимание этого положения грозит читателю тягчайшим и грубым натурализмом, вроде того, что расстроенная психика писателя рисовала перед ним «фантастически-болезненные картины», которые не имеют никакого отношения к «здоровой реальности». Попробуйте полистать статьи философствующих публицистов за последние 15–20 лет и вы найдёте мириады примеров подобных нелепостей.

Итак, что же это за вопросы, на которые я буду пытаться найти ответы? Начнём, пожалуй, с главного.

Вопрос: Большая легенда о «Затравленном мальчике» как ключ к малой легенде о «Великом инквизиторе»

С моей точки зрения, легенда о «Затравленном мальчике» и легенда о «Великом Инквизиторе» – это антиевангелие. Это ещё одна попытка посмотреть на христианство ретроспективно: то есть посмотреть на него не с точки зрения того, «что было обещано», а с точки зрения того, что получилось «вместо обещанного». Любой уважающий себя богослов будет – ради спасения «учения» – открещиваться от всякого его земного уподобления (воплощения), ссылаясь на «земную падшесть», «суету сует» и «содеянное по неведению». Это мне как раз понятно.

Но в истории мы получили то, что получили. Человек, в терминологии Достоевского, из двух путей ему предложенных – «свобода» или «счастье» – выбрал счастье. То есть, человек всё-таки выбрал земной хлеб и земной путь вместо хлеба небесного и пути небесного. Как же такое могло произойти, если на пропаганду христианского учения, часто принимавшую форму откровенного насилия, было потрачено более полутора тысяч лет?

Думаю, здесь требуется краткий комментарий. Зададим безобидный вопрос: почему христианские проповедники получили такие ощутимые[186] результаты среди европейских народов и не получили ощутимых побед в проповедовании христианских ценностей среди неевропейских народов ? Меня долго беспокоил этот вопрос. И, в конце концов, как мне кажется, я нашёл на него ответ: у европейцев и только у европейцев настолько сильно развито воображение, что их можно поставить в зависимость от событий, которые произойдут не в земной (реальной), но в загробной – воображаемой – жизни. Человеку говорили: или, если ты следуешь нашему учению, страдаешь в этом мире, то получаешь стократное возмещение в другой жизни, или, если ты не следуешь нашему учению, не страдаешь в этом мире, то обретаешь чудовищные страдания в жизни загробной. Только люди с развитым мышлением могут быть пойманы в эту психо-темпоральную ловушку.

Что отсюда следует? Следует то, что страдания, претерпеваемые «здесь», стократно будут возмещены «там». Возникает своего рода юридический договор между человеком и богом: ты (человек) даёшь мне «здесь», а я тебе «с процентами» возмещаю «там». Однажды я уже назвал этот феномен «божественной страховой компанией»[187].

Хорошо известно, что против этого юридизма (утверждение которого, кстати, приписывают Тертуллиану) выступали и на христианском Западе, и на христианском Востоке.

Достоевский, видимо, долго искавший аргумент для его опровержения, таки находит его. Этот аргумент носит онтологический характер, смысл которого в том, что полнота человеческой жизни (жизненного пути) и «здесь», и «там», суть одна. Поясню. Это значит, что все события, происходящие с человеком и составляющие «полную историю его жизни», уже существуют неизменно «где-то в вечности» целиком, поэтому, если в какой-то части этой полноты вы что-то улучшили, то вы всё равно ничего не сможете прибавить к тому событию, которое, допустим,