Волк в ее голове - Андрей Сергеевич Терехов

Симонова хихикает. Богиня непонимающе оглядывается и, ведя указательным пальцем по бумаге, заканчивает цитату:

— «Они прожорливы и тиранят учителей». Кто нам скажет, про кого это?

— Да про Артура! — предлагает Валентин, и по рядам разлетается смех.

Я с трудом прячу улыбку и демонстративно хлопаю Валентину.

— Это была фраза о молодёжи. — Богиня слюнявит палец, перелистывает страницу учебника, прочищает горло. — Понимаете? О молодёжи. Кто может рассказать, чью фразу я цитировала?

— Сократ? — предлагает Олеся.

— Домкрат, — шепчет Коваль.

Из противоположных концов класса сыплются варианты:

— Ленин!

— Бальзак!

— Пётр Первый?

— Папаня мой, — снова шутит Коваль.

Олеся хрюкает.

— Сорян. Можно? — спрашиваю я, когда изображать фонарный столб надоедает. — Нельзя?

Учитывая количество бреда на общаге, я не шибко расстроюсь, если меня выгонят за стотысячное опоздание.

Наверное.

Не знаю.

Богиня бросает взгляд поверх очков и тоном мудрого старца вопрошает:

— Ну, вечно опаздывающий, кого я процитировала?

— Э-э-э…

— Ты ещё сам не знаешь, но скажешь — поймёшь.

Я чувствую, что мои брови ползут вверх.

— Вы процитировали кого-то, кто определяет качество человека по возрасту. Что недалеко ушло от определения качества человека по цвету кожу и национальности, то есть от газовых камер, воплей «зиг хайль» и расовой сегрегации.

Валентин падает лицом на парту.

— Трибуну Арсеньеву! — предлагает Симонова.

Мисерва вторит:

— Дайте две!

— Тю-тю-тю, — Богиня победно оглядывает класс и с хитрецой сообщает:

— Это сказал Аристотель! Напишите большими буквами в тетрадях: ЭТО СКАЗАЛ АРИСТОТЕЛЬ.

— Ариспопель, — шепчет Коваль.

Олеся отмахивается от него и спрашивает Богиню:

— Простите, Александра Александровна, откуда у вас информация, что это сказал Аристотель?

— Я знаю всё, везде. — И небрежным взмахом руки Богиня отметает любые возражения.

Так и не дождавшись разрешения войти, я топаю к своей парте. Дверные петли душераздирающе скрипят, по окнам ударяют порывы ветра. Кланяются берёзы, и по улице проносится вихрь.

Я бухаюсь за парту, где корявая надпись заверяет меня, что «любовь — это роза в куче навоза». На соседнем стуле вздрагивает Сырок: бормочет под нос «млым-брлм» и тут же опять засыпает.

Подняв рюкзак, я вытряхиваю содержимое из зубастой пасти. На столешницу шлёпается тетрадка-скоросшиватель с танком Т-34, следом падает-цокает трёхцветная ручка.

Прекрасно. Ниндзя-Артур готов.

Вроде… Вы смотрели киношку, где герой предлагал запихнуть жизнь в рюкзак и так пройтись? Подумайте: в нём бы лежали не только все ваши штаны, труселя и футболки, но и друзья, близкие; воспоминания. Далеко бы вы дошли с таким грузом?

Не то чтобы мой рюкзак сильно отличался бы от вашего (кроме зубастой морды — мой бы закусал ваш до смерти, хе-хе), но что-то есть в этом прекрасное — когда вокруг лишь необходимый минимум.

Ну подумайте сами: мы каждый день выбрасываем разнокалиберное барахло — из рюкзаков, карманов и шкафов, из мусорок и холодильников — но всё равно непреодолимо тонем. Тонем в вещах, тонем в мыслях — увязаем, будто в болоте, и покупаем, и выбрасываем, и добавляем новых «друзей», и ищем новые впечатления, и снова покупаем-выбрасываем-добавляем, не замечая, как спирает грудь от диванов, пустяковых эмоций и бессмысленных контактов, когда действительно нужные вещи и нужных людей можно перечесть по пальцам.

Зачем?

Зачем мне тетради, которые я всё равно испишу и выброшу?

Зачем учу ненужные никому предметы?

Зачем десять лет, как отбывая срок, хожу в гимназию?

Зачем дружу с Валентином, Ковалём и Олесей?

Нет ответа.

Бубнёж Богини о том, как Жан-Жак Руссо делил возраст молодёжи на пять периодов, звучит издёвкой. Дабы отвлечься, я глазею по сторонам, и кабинет литературы, где проходит общага, в очередной раз напоминает мне жутковатую усыпальницу. Все эти старые книги со сладким запахом, все эти чёрно-белые портреты литераторов, что плохо-плохо кончили.

Вот Пушкин — его застрелили. Вот Лермонтов — его тоже застрелили.

Вот Гоголь — его похоронили заживо. Вот Маяковский, он — приятная неожиданность! — застрелился сам, а рядом Есенин, который сам повесился.

Хорошая, блин, компания.

В поясницу мне утыкается ручка. От неожиданности я вздрагиваю и сажусь прямо. Сзади доносится тихий голос Валентина:

— Сын мой! Говорил со следователем про Мадам Кюри?

Внутри расплёскивается такое раздражение, даже гнев, что делается не по себе. Мало приятного, если тебя долбят ручкой, но это Валентин, а не чёрт-те кто.

Успокойся.

Успокойся!

Усилием воли я загоняю эмоции в дальний чулан разума и шепчу, чуть повернув голову:

— Ага, он перебил меня на втором слове и спросил, знаю ли я, что у меня кариес. Я сказал, теперь знаю.

— Прости?

— Он спросил, знаю ли я, что у ме…

— Ты нам это не рассказывай, Арсеньев, мы тут женщины! — раздаётся голос Богини. — И ручкой-то, ручкой-то — зачем? Щёлкает и щёлкает. Щёлкает и щёлкает.

Класс гогочет. Я удерживаю большой палец от очередного щелчка и со стуком бросаю ручку на парту. Сырок вздрагивает и осоловело оглядывается. Данного индивида на самом деле зовут Каменевым Кириллом. Он почти ни с кем не разговаривает и каждый божий день обгладывает полиэтиленовые пакеты с размазанными по стенкам глазированными сырками. Нет, я понимаю, что его мама или папа заботятся, собирая ребёнку обед. И Вероника Игоревна тоже так делала, когда жила с нами, но — ГОСПОДИ БОЖЕ — нельзя же жрать эту дрянь постоянно?!

Что до следователя — вообразите красноносого мужика с редкими седыми волосёнками и бывшей женой-стоматологом. Он заезжал вчера в гимназию и куда больше интересовался моим кариесом и собственным разводом, чем Вероникой Игоревной.

Часы медленно движутся к девяти нуль-нуль. Богиня делит класс на три группы, и нашему ряду достаётся «Роль молодёжи в социально-политической сфере».

Если верить каракулям Богини на доске, мы должны объяснить, что такое правоспособность, затем — блюющий смайл — обвинить самих себя в инфантилизме и — блюющий смайл — провозгласить манифест современного подростка.

М-да-а-а…

Вы ощущаете уровень моего скепсиса?

— Сваргань опрос в «Почтампе», — шепчет Валентин, и от нового тычка в спину я опять дёргаюсь-выпрямляюсь, как натренированная мартышка.

— Ай! Чё тебе?

— Опрос наколдуй, а? Сын мой! С манифестом.

— Я, блин, даже не знаю, чё это слово значит.

Сзади раздаётся нарочитый стон.

— То есть что такое лантаноиды, ты знаешь, а манифест… твоя моя не понимать?

— Валь, чё ты пристал?

— Зарядки мало, — отвечает он и добавляет едко: — Иначе сам бы сделал, а не просил ваше высочество.

— Девизы, ну или лозунги. Проблемы, — объясняет Сырок и тут же краснеет от смущения.

— Да?.. Спасибо, — благодарю я и выпучиваю глаза в сторону Валентина.

Через секунду он отвечает в «Почтампе»:

Валентин 9:03

Валаамова ослица заговорила.

Раздумывая о возможном сходстве неведомой ослицы и Сырка, я