Исповѣдь смѣновѣховца - Валериан Вячеславович Патек

— Коленсъ, представитель Лиги Націй, находилъ недостаточно цѣлесообразнымъ давать пароходъ случайно сколоченной группѣ людей.

— Пѣли что нибудь отъѣзжающіе? — поинтересовался я.

— Да, да пѣли съ энтузіазмомъ «Интернаціоналъ», — поспѣшилъ подчеркнуть Озоль.

Стоитъ только вообразить этихъ несчастныхъ станичниковъ съ пѣніемъ «Интернаціонала», чтобы понять всю нелѣпость и трагизмъ ихъ положенія!

Однако, я такъ и написалъ.

— Зачѣмъ вы пишете, что бѣженцы пѣли «Интернаціоналъ», — укоризненно сказалъ мнѣ Булацель, просматривая рукопись, — это надо вычеркнуть.

— Какъ хотите, но на этомъ настояли Озоль и Корецкій, — умышленно подчеркнулъ я.

— Озоль? Гм… Неужели они такъ и сказали?. Гм?.. Я поговорю съ ними…

Чѣмъ кончился разговоръ, не знаю, но «Интернаціоналъ» остался.

— Пусть же знаютъ русскіе бѣженцы, что, ступивъ на бортъ парохода подъ совѣтскимъ флагомъ, они безраздѣльно принадлежатъ Интернаціоналу, но не Россіи! — думалъ я, довольный своимъ дипломатическимъ маневромъ: на страницахъ совѣтской газеты всѣмъ моимъ колеблющимся братьямъ по изгнанію былъ данъ тревожный сигналъ.

Булацель хотѣлъ дѣйствовать съ большимъ тактомъ — не запугивать будущихъ репатріантовъ, но этого ему не удалось сдѣлать: Озоль гнулъ прямо, по «совдепски.»

Другой случай:

Въ общежитіи при вокзалѣ повѣсился отъ тоски по родинѣ какой то старый полковникъ. Въ «Новой России» — реляція: дескать, повѣсился оттого, что не получилъ на анкетный запросъ амнистіи. И это была ложь!

Еще:

Въ какой то бѣлой газетѣ промелькнуло сообщеніе о разстрѣлѣ одного вернувшагося въ Россію офицера.

Я пускаю пробный шаръ и въ отдѣлѣ печати пишу саркастическое опроверженіе.

— Это… это надо дать въ «Совнародъ», пусть они сами опровергнутъ, — смутился Булацель.

И мое опроверженіе не пошло. Не опровергнулъ этого сообщенія и «Совнародъ».

Какъ то, для пробы, я далъ съ потолка вымышленную замѣтку объ открытіи какого то лучшаго въ мірѣ нефтяного института въ… городѣ Грозномъ.

Къ моему удивленію, моя замѣтка была напечатана въ отдѣлѣ телеграммъ изъ Россіи!

Значитъ, въ этой газетѣ можно было фантазировать сколько угодно, лишь бы не въ ущербъ репутаціи совѣтской власти!

Какъ то по городу распространился слухъ о разстрѣлѣ донского генерала Шумилина, повѣрившаго личной амнистіи изъ Москвы и выѣхавшаго въ Россію.

— Правда ли, что генералъ Шумилинъ разстрѣлянъ? — спросилъ я въ редакціи.

Услужливый холопъ Булацеля, В. Холодковскій, поспѣшилъ отвѣтить:

— Да, да… но онъ не разстрѣлянъ, а убитъ кѣмъ то въ толпѣ во время своего доклада.

— Тогда надо написать объ этомъ въ газетѣ, — настаивалъ я.

— Мы не можемъ отмѣчать каждый разъ подобные случаи, — отвѣтилъ Холодковскій.

И онъ былъ правъ: это приходилось бы дѣлать слишкомъ часто, что вовсе не входило въ задачи «Новой России».

Повторяю, такихъ фактовъ были тысячи, но ихъ я, къ моему великому сожалѣнію, не записывалъ.

Статьи публицистическія писались лидерами газеты: Булацелемь, ранѣе Казминымъ и Холодковскимъ. Отъ остальныхъ требовалась «информація».

Сотрудникъ долженъ былъ достать дискредитирующія бѣлыя организаціи свѣдѣнія, иначе онъ былъ обреченъ на голодовку.

Если онъ не обнаруживалъ детективныхъ способностей, ему давали какой нибудь малограмотный доносъ совнародца, и статья мастерилась уже въ редакціи по всѣмъ правиламъ газетнаго искусства.

Милый юноша, очень порядочный и интеллигентный, нѣкто студентъ Гарфилдъ, купилъ право на возвращеніе въ Россію къ матери подлымъ вымышленнымъ доносомъ о существованіи въ Болгаріи террористической офицерской организаціи «Бѣлой руки».

Иначе онъ поступить и не могъ.

Короче — каждый сотрудникъ газеты долженъ былъ стать на путь доноса, слѣжки и прочихъ профессіональныхъ данныхъ самаго зауряднаго сыщика. Въ противномъ случаѣ ему нечего было дѣлать въ газетѣ.

Статьи же писали и гнали себѣ бѣшеные построчные гонорары сами «редакторы» Булацель, Адамовичъ, профессоръ Гриммъ.

XXI

Профессоръ Гриммъ

Я не могу безъ сожалѣнія вспомнить о профессорѣ Э. Д. Гриммѣ. Несомнѣнно, въ прошломъ человѣкъ порядочный, онъ сталъ жертвой своего пристрастія къ вину.

Иного объясненія его смѣновѣховства я придумать не могу, ибо не допускаю мысли, чтобы этотъ умный человѣкъ не смогъ бы сразу почувствовать, въ какой омутъ грязи и мерзости онъ попалъ.

Я убѣжденъ, что душа этого человѣка теперь полна невѣроятныхъ страданій.

Страданій отъ сознанія утраченнаго спокойствія духа и совѣсти.

Мнѣ уже приходилось замѣчать со стороны, что Гриммъ тяготился своей новой средой и работой.

Получивъ свои «тридцать серебрянниковъ» (авансъ въ размѣрѣ 20 000 левовъ), профессоръ Гриммъ, какъ единственная внушительная величина въ станѣ смѣновѣховскихъ журналистовъ, по настоянію Корецкаго, фактическаго представителя совѣтской миссіи, былъ привлеченъ Булацелемъ къ писанію передовыхъ статей въ «Новой России.»

Въ теченіе нѣсколькихъ недѣль, Гриммъ, съ отчаяніемъ и отважностью промотавшагося игрока на политической аренѣ, искусно балансировалъ между своей собственной совѣстью и требованіями большевицкаго катехизиса.

Поставленный въ газетѣ на роль отвѣтственнаго застрѣльщика по подготовкѣ болгарскаго и европейскаго общественнаго мнѣнія къ необходимости признанія совѣтской власти, онъ въ своихъ статьяхъ по вопросамъ международнаго характера пытался стать на объективную точку зрѣнія, что, благодаря его профессорской эрудиціи, ему удавалось, и статьи его часто не имѣли того остраго чисто большевицкаго привкуса.

Несомнѣнно, его статьи о коренной ошибкѣ Антанты — побѣдительницы, вычеркнувшей во всѣхъ случаяхъ своихъ политическихъ комбинацій Россію и ея многомиліонный народъ изъ списка живыхъ, производили на читающую массу должное впечатлѣніе.

Ставъ выше программы обливанія ушатами грязи прошлаго, не считая нужнымъ ввязываться въ травлю русскихъ бѣженцевъ и арміи генерала Врангеля, предоставивъ дѣлать это неутомимымъ новоиспеченнымъ журналистамъ борзописцамъ: Булацелю, Холодковскому, Бекаревичу и др., онъ, такъ сказать, дѣлалъ въ газетѣ «большую политику».

Разговаривалъ въ своихъ статьяхъ съ Антантой, поучалъ правительство Стамболійскаго, и дальше этого его «смѣновѣховство» не шло.

Но этого, конечно, новымъ хозяевамъ профессора Гримма показалось мало, и они потребовали отъ него большаго.

Вскорѣ появились въ газетѣ статьи за полной подписью профессора Гримма, въ которыхъ онъ уже открыто призывалъ русское бѣженство смѣнить тяжкую юдоль изгнанія на молчаливое рабство въ Совдепіи, приглашая его покорно припасть къ стопамъ новыхъ строителей Россіи.

Давъ рядъ статей этого характера, профессоръ Гриммъ неожиданно заколебался.

Нервы, заглушаемые виномъ, не выдержали, и