Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— В деревне жить хорошо. Мне глянется ходить в лес, рубить дрова, пахать землю, топить баню, в огороде копаться, садить, а после высматривать первые росточки… Ох, что это я опять?.. Ты бы, Коля, сам чего порассказывал. В армии-то где служил?

— В Магдебурге. После армии в институт хотел, да вот с Любой встретился… Все нормально. Бывает, конечно… — Николай не договорил, принялся закуривать. — Вот ты говоришь, что в городе развлечений много. Так оно, конечно. Только мы и в кино-то почти не бываем — Светланку не с кем оставить…

Настаська не показывала виду, что еще из письма поняла, зачем понадобилась брату, и сейчас нахмурилась, уловив, что разговора этого не избежать — «Приезжай обязательно, и чем скорее, тем лучше, особенно для тебя, поскольку есть перспектива пожить в городе…» — припомнила она строки из письма Николая.

— Люба — жена хорошая. Только любит, чтоб все по ее… Работала в библиотеке, да вот уже два года со Светланкой сидит. Жалуется, что устает, не высыпается, что надоело все… Стараюсь помогать, но работа есть работа… то план трещит, то авария какая или стройматериалы ко времени не подвезут, и приходится вечерами задерживаться. Ей не нравится, иногда вроде и подозревает в чем… А в общем — все нормально, — хлопнул себя по коленям Николай. — Собираемся на будущий год за границу поехать, посмотреть… Давай, сестрица, еще по одной — за женщин: за Любу, за тебя, за Светланку… — Николай опять поерошил волосы, потер ладонью затылок и вышел из кухни, но скоро вернулся: — Уснули мои женщины. — Ну ничего. Ты как, дюжишь еще?

— Да что ты, Коля? — отмахнулась Настаська. — Я и дома-то не каждую ночь сплю чтоб с вечера до утра, чаще, как курица, ткнуся, подремлю и опять на ногах… А тут такое дело! Такой разговор… Мне все еще не верится, что тебя вижу, что сижу вот здесь… Как-то зимой во сне тебя увидела, будто идешь ко мне по глубокому белому снегу — глазам больно, веселый, в белой рубахе… Проснулась — уж ладно ли что с тобой, думаю? Полежала-полежала да и вставать давай, за дело приниматься. Дело, оно в тоске не оставит… — Настаська долго и ласково смотрела на брата, подперевшего рукой щеку. — За границу съездить интересно. Съездите, посмотрите, раз возможность такая есть. А потом ко мне в Фаленки приезжайте. Я буду вас поить-кормить, ухаживать, а вы про заграницу рассказывать. Я тоже в мечтах-то весь бы свет объехала… Да куда с суконным-то рылом в калашный ряд!.. Чего задумался? Вроде налить сулился? Вот разгулялась я сегодня!

Пока Николай разливал водку, Настаська рассказывала, как один раз напилась. Может, не так уж и напилась, от горя ослабела, когда Сандру схоронила. «Один прогул за всю жизнь сделала…» — невесело пошутила Настаська и смолкла, посидела с закрытыми глазами, у горла пальцами пошарила.

— Теперь поверишь мужикам — не мед пьют, и каково им с похмелья бывает! — усмехнулся Николай. — И сочувствия у жен нет… — Он скрестил на груди, руки, спрятав ладони под мышками, и предложил: — Давай, Настя, добивать, раз пошла у нас с тобой такая пьянка.

Настаська смотрела на брата и не знала — соглашаться или отказываться. Ей-то что, она в гостях. А ему утром на работу. Да и Любе как понравится? Николай понял ее нерешительность.

— Допьем! — давнул ее руку, лежавшую на краю стола.

Настаська уже не очень уверенной рукой взяла рюмку — устала за день от дороги да от волнений.

— Всю-то лишка, пожалуй, будет? Напополам давай. У меня и без вина нутро размякло, что вот свиделись наконец-то!.. Столько лет прошло!.. Чего уж и забылось, будто и не было вовсе… Ну, так не обессудь!..

Выпив, Настаська придвинулась к Николаю и заговорщически прошептала:

— Давай споем тихонько любимую песню дяди Егора, а? — она притворила плотнее дверь в кухню, села и, даже не заметив, как брат испуганно и растерянно — спят же! — глядел на нее, принялась перебирать кисточки платка, запела:

Меж высоких хлебов затерялося

Небогатое наше село.

Горе горькое по свету шлялося

И на нас невзначай набрело…

Голос у Настаськи звонкий, чистый, но пела она чуть слышно, тоненько выводя мотив. Брови сломились, горестно сдвинулись на гладком Настаськином лбу, взгляд завлажнел, остановился на пестренькой клеенке.

Пела Настаська эту печальную песню, думала про дядю Егора. Думала об Алексее. «Лежали бы теперь стрелки-солдатики за селом Фаленками, меж высоких хлебов да темных лесов… И, как знать, она так бы, наверно, и прожила свою жизнь, как в поле обсев, любви не изведав, радости-тревоги сладкой не испытав, так и состарилась бы от работы да от одиночества… — Настаська и забыла, где она, почему, глаза закрыла и горестно, медленно качала головой… — Но жив Алексей, а теперь…» — Настаська прибавила голосу:

Будут песни ему хороводные

Из села на заре долетать…

Будут нивы ему хлебородные

Безгреховные сны навевать…

Николай сначала пытался подтягивать сестре, но слов песни не знал и петь, да еще так тихо, не умел и потому скоро кончил.

— Ну вот и спели! — Настаська утерла платочком глаза, какое-то время посидела ссутулившись, зажав меж колен сложенные ладони.

Щеки у нее зарумянились, в глазах блестели еще не откатившие слезы. Она принялась забирать гребенкой красиво отсвечивающие русые волосы, волнистые и густые. «Городские модницы позавидовали бы таким волосам, — засмотревшись на сестру, подумал Николай, — специально теперь в такой цвет красят… А что, она совсем недурна собой, недурна-а, руки вот только…»

Настаська перехватила его взгляд, поспешно убрала со стола руки:

— Как грабли! Все в мокре… вилы да лопата, лом да топор. В деревне ведь не только кузнечики, да тишина, да звезды…

— Ты меня не так поняла, — с досадой отозвался Николай, устроил подбородок на руках, сложенных кулак на кулак на столе, посидел так, глядя перед собой, потом резко выпрямился, собрался что-то сказать, но раздумал, махнул рукой.

— Каждому ведь свое, Коля, — продолжала Настаська. — Как-то Лиза Стародумова ездила к сыну в гости — он тоже в городе живет. Угощали, принимали, все как следует быть. День прошел. Утром они на работу ушли, ей ключ оставили, чтоб погуляла, с городом бы познакомилась. А она выйти боится, потеряться ведь можно. Так и просидела весь день в кухне, в открытую форточку нюхала свежий воздух, как корова по весне из оконца темного хлева… Да, тебе, Коля, я думаю, на жизнь