Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Сам знаю, что не хуже, — усмехнулся он и тут же поинтересовался: — А чего же ты не замужем?.. Были же, небось, кавалеры, сватали?.. И молодость, и жизнь одна, другой не будет…

— Не будет, конечно. Да и на что мне ее, другую-то? — ответила Настаська.

Ей вспомнилось, как однажды в ночь под Рождество на игрища ходила. Пришли парни, девки из соседних деревень. Елку посередь села соорудили, гармониста привели. И пошел такой отчаянный, такой разудалый пляс вокруг этой елки, топчутся и стар и мал. Ряженые явились, парни девок танцевать приглашали, потом в обнимку прохаживались. У Настаськи тоже сердце замирало, тоже ждалось чего-то… Но видных парней завлекали смелые да красивые девки, захудалых она сама не удостаивала вниманием и потому ушла ни с чем. Вспомнила, как сидела тогда у окна, глядела на снег, на сосны за речкой, а гармошки все играли, все заливались, до самого рассвета…

— Чего загоревала? — тронул ее за руку Николай и ободряюще кивнул.

— Да не-ет! Чего мне и горевать-то? Одна голова не бедна, а и бедна, так одна! — отшутилась Настаська. — Да я и привыкла жить сама по себе. Сватался Степан Печеницын — бабу схоронил. Кабы один остался, дак живо определился бы, а у него пятеро ребят, старший-то уж в исправительную колонию угодил… Веришь-нет, вся деревня на дыбы поднялась! — хохотнула Настаська. Ей и невдомек было, что жители Фаленок, не сговариваясь, как могли, оберегали Настаську от обидчиков и ухорезов. — Так и попустилась женихом! — с улыбкой договорила она. Хотела об Алексее рассказать, но что-то удерживало. Настаська поднялась, к окну подошла, перевела разговор на другое: — Огней-то, огней сколько! — удивилась она. — Как в цирке!

— А ты в нем бывала? — с усмешкой, глядя в спину сестре, спросил Николай и тут понял; сестра не доверяет ему, не хочет рассказывать о сокровенном.

Настаська уловила в голосе брата что-то недоброе и коротко ответила:

— Нет, не была.

Николай опять уставился на сестру: лицо, будто шляпка молодого белого гриба — кремово-смуглое, гладкое, носик ровненький, глаза темные, открытые, а губы такие яркие да налитые, что, кажется, ткни хвоинкой — кровь брызнет! В маленьких ушках отсверкивают камешками дешевенькие сережки. Под кружок стриженные волосы волнились на висках и золотисто отблескивали при свете. Николай представил сестру нарядную:

— Настя! — окликнул он сестру. Она вскинула голову, вернулась к столу. — Ты же красивая у нас! Просто очень даже симпатичная! — он помялся: — Только вот говор у тебя… рассуждения какие-то бабьи. Ну, в городе жить будешь, обтешешься…

— Я же говорю тебе, Коля, что всю жизнь с бабами, — виновато улыбнулась Настаська. — Ну, а… раз красивая, — она сказала это весело, с озорством, — тогда и вовсе хорошо! А с чего это я в городе-то жить стану? — насторожилась вдруг Настаська. — У меня угол есть, хоть некорыстный, да свой, своя деревня, люди вокруг свои… В городе пускай городские живут. Ты вот привык, городским стал.

— Привык-то привы-ык, — протянул Николай. — Но все же иногда… так захочется покоя, тишины… Как представлю, какие тихие и теплые бывают в деревне августовские ночи, кузнечики, как часы, тикают, и потянет в глушь, в деревню…

— А я люблю весной намыть полы в избе и в сенях и застлать их чистыми половиками, а они, выполосканные в снеговой воде, вроде еще нарядней сделаются, а дух от них по избе снежный, ветряной!..

— А зимой, — перебил сестру Николай, — полежать на пече — на девятом кирпиче…

— Дак вот и приезжайте ко мне! — опять предложила Настаська. — Мясо, молоко мне выписывают, картошка, овощи свои…

— Приезжайте! Легко сказать… — Николай грустно посмотрел в окно. За ним почти рассветало и с каждой минутой все прибавлялось шуму городского: лязгали, шипели машины, топали по голому сырому асфальту ноги, что-то где-то ухало, бухало… — Жизнь ведь и здесь идет, как ты говоришь, по кругу: с работы да на работу. — Николай сразу вроде занервничал, что-то глазами поискал, на Настаську посмотрел, на стол, себе на колени, обнаружил неснятый фартук, сердито развязал, бросил на стул, достал сигарету, отшвырнул пачку…

Николай уже не сомневался, что сестра знает, зачем понадобилась ему, и злился на себя, что не может заговорить с нею об этом прямо.

Настаська уловила его настроение и сказала:

— Какая из меня нянька, Коля, сам посуди! Я ребят-то и на руках не держала… Попросят — другое дело. А ребенок — он же человек!..

— Я ж тебе не предлагаю!..

— Дак я и сама не двух по третьему, с понятием вроде. У меня и у самой, может, все еще будет: и муж, и ребятишки…

От радости встречи не осталось и следа, и как теперь быть, Настаська не знала. Брат даже не попытался понять сестру, а вот судить ее тоже гораздый оказался…

— Я, пожалуй, поеду, Коля? — Настаська поднялась из-за стола. — Вон развиднелось уж… У вас дела, я тоже без работы быть непривычная. — Она застегнула на все пуговки вязаную кофту, стянула за конец платок с плеча, собралась надеть на голову. — С Любой-то так и не поговорили. Ну, вдругорядь. Не буди ее, пускай спит — сон наутро сладкий… О-ох, сколько я их недоспала… Ты тоже ложись, поспишь еще. Я дорогу запомнила, доберусь. Прости, если что не так, ладно? — она легонько погладила брата по плечу, взяла сумку и на цыпочках вышла в прихожую.

Николай догнал Настаську на трамвайной остановке. Куртка нараспашку, шляпа кинута на макушку, схватил сестру за руку:

— На вот! — сунул ей две десятки и сжал ее пальцы в кулак. — Ты тоже прости… нехорошо все получилось… отгостевала на кухне…

— Да что ты, что ты? Зачем мне деньги? Деньги у меня есть. Да есть у меня деньги! — с сердцем оттолкнула она его руку. — И не сержусья. Рада бы сердиться, да никто не боится… Может, летом-то приедете погостить? Приезжайте! Пусть Светланка на раздолье побегает, цветы порвет… Приезжайте! — Настаська повернулась и вошла в первый, пустой еще трамвай.

Надежда горькая, как дым

В молодости я думала, что всегда буду молодой или умру молодой.

Но вот и молодость моя позади, и многое-многое теперь уже позади. А я живу. Не хуже других, хотя во многом не так, как хотелось бы, но всегда честно, не зарилась на дармовое, не выбирала, где легче.

Теперь, когда мне за сорок, у меня есть что вспомнить хорошего из того, что было, разумеется, есть и такое, что я вспоминаю без удовольствия, что