Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

этой благотворительной организации сборы от первого представления в цирке на Мэдисон-сквер-гарден, звезды наперебой предлагали свои услуги – от уборки за слонами до полетов в воздухе. Забыв о соперничестве, они объединились ради общей цели – собрать деньги для детей, пораженных этой ужасной болезнью. Моя мать никогда не занималась благотворительностью. Я не знаю ни одного случая, чтобы она жертвовала деньги благотворительной организации, но тем не менее она была известна своей необыкновенной щедростью – еще один миф о Дитрих, который никто не оспаривал. Да, она была чрезвычайно щедра: дарила шубы горничным, которые до такой степени переполнялись благодарностью, что не решались уходить, как бы с ними ни обращались; оплачивала счета от врачей и больниц для детей, жен и мужей своих работников, для знакомых и друзей, от которых затем в знак благодарности требовалось держать рот на замке и не разглашать личных тайн своей благодетельницы, а также в любое время дня и ночи выполнить любую ее просьбу. Дитрих была готова помочь любому.

Она тратила свои деньги, силы, время и пользовалась своей славой, чтобы помочь другим, но без посредничества благотворительных организаций. Моя мать требовала, чтобы о ее щедрости знали те, кому она помогает, – чтобы она могла управлять ими, пользуясь их благодарностью. Я постоянно слышала, как мать жалуется на тех, кому помогла, когда они не отвечали на ее щедрость так, как она рассчитывала. Звучало это приблизительно так:

– Милая. Ты можешь в это поверить? Горничная только что сказала, что не может прийти в воскресенье! Потому что «это Пасха» и она должна быть со своим ребенком! Помнишь, два года назад она мне рассказала об этом своем ребенке? Как он хромал и как я пригласила врачей – помнишь, они сказали, что ему нужно носить специальную обувь? Как я тут же заказала ему ботинки, а она благодарила меня, целовала мне руки и плакала? А теперь она не может прийти из-за какого-то дурацкого праздника с этим ребенком! Вздор! Что за люди? Ты отдаешь им все, а они делают что хотят!

Это относилось к целым странам и народам:

– Ради них я отказалась от своей страны, от своего языка, и что я за это получаю? Магазины закрыты из-за Йом-киппур.

В этот раз, зная, насколько важна проблема церебрального паралича для Юла, я надеялась, что смогу уговорить мать, особенно если в цирке ей предложат уникальную роль, которую она не будет делить с другими знаменитостями. Когда мы предложили ей роль инспектора манежа, она тут же согласилась и начала придумывать себе костюм. Задолго до эпохи коротких облегающих шорт Дитрих надела крошечные бархатные шорты поверх черного шелкового трико, туфли на высоком каблуке, белый галстук, алый фрак, сверкающий цилиндр, взяла в руки хлыст – и произвела сенсацию. Журнал Vogue поместил цветную фотографию на целую полосу, где она предстала во всем блеске своей цирковой роли, все газеты объявили ее «гвоздем программы», а Фонд помощи детям, больным церебральным параличом, приобрел большую известность. Спросите мисс Дитрих, что такое церебральный паралич, и она ответит:

– О, это когда я придумала тот чудесный костюм инспектора манежа!

Эйзенхауэр выдвинул свою кандидатуру на пост президента, и ярость матери не знала границ. А после его избрания она угрожала отказаться от американского гражданства – но не от медали Свободы.

– Он трус! И он собирается вести за собой нацию? Вся страна сошла с ума! – С этими словами она пошла звонить Хемингуэю.

Я согласилась на главную роль в первом цветном приключенческом сериале, который должен был сниматься за границей. Моему мужу предложили должность художника-постановщика, и мы собирались взять с собой детей. Мать пришла в ярость. Но поскольку большая часть съемок должна была проходить в Израиле, она не могла публично выразить свое неодобрение. Другое дело, в домашней обстановке:

– Все евреи, не добившиеся успеха в Голливуде, сидят там. Что, черт возьми, ты там сможешь сделать? Американское телешоу в пустыне? Это будет хуже, чем то, что нам пришлось пережить в «Садах Аллаха»! И зачем таскать с собой детей? Они могут остаться здесь, со мной… и кто будет делать тебе прическу?

Юл считал это увлекательным приключением и желал нам успеха. И вот 24 мая 1953 года мы поднялись на борт самолета компании Pan American и направились в Гандер, место нашей первой дозаправки на долгом пути в Тель-Авив. Моя мать по-прежнему летала в Калифорнию, чтобы в выходные встречаться с «ним» в Палм-Спрингс. Меня не было рядом, и я не могу сказать, кем был «он», упоминавшийся в ее дневнике. Зная мать, я допускаю, что это мог быть кто угодно. В промежутках между любовниками она навещала моего отца.

Теперь в своем повседневном общении мы перешли на английский язык, и даже ее письма ко мне приобрели американский ритм.

Ангел мой!

Я видела Папи. Он очень много работает, думаю, слишком много после операции, но ты знаешь, какой он упрямый. Тами совсем свихнулась, и я всю дорогу домой с ранчо проплакала, роняя слезы в пиво – до сих пор не могу видеть, что безумец сильнее того, кто в здравом уме. Он обещал, что ей не придется готовить, и они взяли меня на ужин туда же, куда ходят всегда, в мерзкую маленькую забегаловку с громким музыкальным автоматом. Еда была такой жирной, что я к ней даже не притронулась, а съела лишь немного творога. Он ел всю эту тяжелую, вредную пищу, и я предложила (ты же знаешь, меня приучили, что надо спрашивать) приготовить и привезти тушеную говядину с овощами, и тогда им хватило бы на три дня – просто разогреть, и никаких забот. Мне было дано разрешение, и я готовила целый день, овощи и прочее. Когда я приехала, Тами закричала, что ей негде это все хранить, и все равно придется мыть тарелки, даже если это только разогревать, и тогда я спокойно все упаковала, вымыла посуду после ужина и уехала, такая расстроенная, что даже не попрощалась. После этого я больше не приезжала к ним, потому что не хотела, чтобы у него были неприятности.

Я могу это представить. Мать подкатывает к маленькому домику на своем лимузине, набитом довольно дорогими продуктами, которыми можно месяц кормить семью из двенадцати человек. Шофер притаскивает огромные судки с ее знаменитой тушеной говядиной в крохотную кухню Тами и опустошает холодильник, чтобы освободить место для всего, что привезла жена, а Тами беспомощно стоит рядом. Другие посчитали бы это широким жестом, еще одним свидетельством