Жизнь Марлен Дитрих, рассказанная ее дочерью - Мария Рива

– Почему вы всегда соглашаетесь друг с другом? Как будто для вас это так важно. Но, знаешь, Мария права: Дитрих должна быть сенсацией, и единственный способ этого добиться – мой костюм.

Она уехала в Голливуд для переговоров с Жаном Луи из Columbia Pictures. Она понимала, что только костюмерный цех крупной киностудии способен изготовить костюм, достойный того, чтобы его надела Марлен Дитрих во время своего первого появления на сцене Вегаса. Искусные костюмеры Голливуда вернули рынок в прошлое, в двадцатые годы, когда по экрану скользила звезда немого кино Теда Бара. Дитрих предпочла бы Ирен, но, поскольку это было невозможно, она выбрала Жана Луи, работами которого восхищалась. Он был главным художником по костюмам в Columbia Pictures, и чтобы воспользоваться услугами Жана Луи и костюмерного цеха, матери пришлось получать разрешение от руководства студии. По чистой случайности в это время киномагнат Гарри Кон, которого все ненавидели и боялись, решил предложить Дитрих главную роль в киноверсии «Приятеля Джои», работа над которой только начиналась, – в противном случае он никогда бы не позволил матери создавать ее знаменитые платья на своей территории. Через много лет, когда Гарри Кон в конечном итоге изгнал ее из Columbia Pictures за то, что она мешает работать всему костюмерному цеху, Дитрих с удовольствием рассказывала о нем всякие истории. Например, как она впервые пришла к нему в 1953 году с просьбой заказать на студии несколько костюмов, а он согласился, но только в обмен на секс: «Он хотел сделать это прямо там, в своем кабинете! Средь бела дня! В обмен на услуги его швей!» Поскольку все презирали Кона и знали его как распутника, то в свои рассказы о нем она могла вставлять сколько угодно скабрезностей. Однако в ее дневнике не упоминается ни о требованиях Кона, ни о ее «шоке» и отказе. Наоборот, Дитрих сообщает, что они обсуждали «Приятеля Джои» и что следующие два года довольно часто встречались, пока он, наконец, не решился выставить ее из своих владений. В то время она рассказывала мне, что просила Юла обратиться к его друзьям-гангстерам, чтобы они замолвили за нее словечко или избили Кона в темном переулке. Дитрих любила воображать подобную месть тем, кого считала своим врагом. Всем, кто писал о ней книги, она желала подобной судьбы в темном переулке. В таких местах мне приходится соблюдать особую осторожность!

Кто именно убедил Гарри Кона передумать и открыть Дитрих доступ к костюмерной мастерской Columbia Pictures, так и осталось загадкой. По одной из версий, это был ангел мести в лице Фрэнка Костелло, по другой – мафия, угрожавшая поджечь киностудию, а по третьей – Рита Хейуорт, которую отправили к Кону почитатели Дитрих с поручением «смягчить его сердце»! Говорили также, что Хедда Хоппер, королева светской хроники Голливуда, собиралась обнародовать «все», что ей известно… если Гарри и дальше будет так низко себя вести с «Марлен».

Пока длилась вся эта суматоха, мать записала в дневнике:

Приехал Кон. Поговорили. Уехал в два ночи

А вскоре после этого:

Возобновила примерки в Columbia

Дитрих не нужны были гангстеры для грязной работы. Но ее так увлекала идея, что за нее вступается преступный мир, что она сочинила множество сценариев, в которой ее несправедливо обижали, а на выручку ей приходили «друзья Багси Сигела, возлюбленного Дороти ди Фрассо», причем не ограничивала свою фантазию, украшая эти истории самыми невероятными подробностями.

За основу снова взяли покрой золотого платья с блестками, которое сослужило матери хорошую службу «в армии», вызывая восторженный свист у американских солдат. Теперь цель состояла в том, чтобы очаровать гражданскую публику, которая платила огромные деньги за такую привилегию.

Первым делом они с Жаном Луи изготовили обтягивающее трико из шелка «суфле», которое было выкрашено в цвет кожи Дитрих и стало основой платья. Затем эту основу обтянули такой же просвечивающей тканью. И только потом принялись за украшения.

За все время сценической карьеры у моей матери было несколько таких произведений искусства. Каждое платье стоило несколько тысяч долларов и, что еще важнее, требовало не одной тысячи часов работы. Над созданием шедевра трудились сотни людей. Каждая бусинка помещалась на предназначенное только для нее место, так чтобы все вместе они образовали замысловатый узор, затем пришивалась вручную, – а затем дрожащей рукой спарывалась с тонкой ткани, чтобы переместиться в другое место, зачастую в пятидесятый раз. С фанатичным перфекционизмом Дитрих комбинировала тысячи и тысячи бусин, пока не увидела в зеркале то, что должны были видеть зрители – величественную женщину с идеальным телом, формально полностью одетую, но казавшуюся обнаженной, и в то же время остававшуюся безупречной богиней.

Каждый год, приезжая в Вегас, она стремилась к новым эффектам, надеясь снова пережить тот потрясающий момент, когда при первом выходе на сцену публика восхищенно ахает. И каждый раз у нее получалось. В разные годы она украшала себя золотистым, белым и черным стеклярусом, блестками, зеркалами, хрусталем, стеклянными кисточками и шариками, бахромой, шлейфами из перьев, закутывалась в гигантские шали из лисьего меха, устанавливала вентиляторы, которые раздували бесчисленные шифоновые складки – так что она казалась такой же устремленной вперед и величественной, как ее любимая скульптура, Ника Самофракийская, крылатая богиня победы.

Эффект ветра она использовала в «Садах Аллаха», а в «Желании» закутывалась в отороченную лисьим мехом шифоновую шаль, и даже воротник и рукава ее знаменитого манто из лебяжьего пуха удивительным образом напоминали жакет, который был на ней в сцене в будуаре в фильме «Кровавая императрица». Я уверена: моя мать не осознавала, что ищет идеал в своем прошлом. Кроме того, и во второй раз наряды были такими великолепными, что на этот факт не стоило обращать ее внимание.

К тому времени, как были созданы два шедевра – вышитое стеклярусом переливчатое платье, которое мы окрестили «угрем», потому что в нем при движении Дитрих была похожа на эту рыбу, скользящую в толще прозрачной воды, и манто из лебяжьего пуха с почти трехметровым шлейфом, для которого, по слухам, две тысячи лебедей пожертвовали (добровольно) оперением со своих грудок – она уже переросла Лас-Вегас и давала концерты в настоящих театрах.

В 1954-м, на второй год выступлений в Лас-Вегасе, она уже могла за минуту сменить изящное платье на фрак, и это позволяло ей не только наслаждаться восхищенной реакцией на