Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

обретет ее”. Что это значит? Умереть, отдать жизнь за любовь? Нет, не только жизнь: душа – больше, чем жизнь. Душа – лицо человека, личность его, то особенное, единственное, что отделяет человека от всех других людей. Каждый из нас любит Россию по-своему, своею любовью, личною, отдельною. Пожертвовать общей любви этою отдельною любовью и значит потерять душу свою, чтобы вновь обрести ее в душе России.

Есть много людей, готовых отдать жизнь за отечество; но людей, готовых потерять за него душу свою, очень немного. А такие люди и нужны сейчас России.

Я не имею чести знать лично генерала Врангеля. Савинкова я знаю давно и верю, что он один из немногих русских людей, готовых потерять душу свою за Россию».

Явная сдержанность в отношении Бориса Викторовича, который всего лишь «один из немногих», а не избранник Божий, оказалась предчувствием большой катастрофы. Савинков бесстыдно покушается на святость имени Пилсудского, заявив учителю, что «ясновидящий» вовсе не желает быть «спасителем мира», а преследует куда более прагматическую задачу – оторвать кусок территории от исторической России. Дмитрий Сергеевич и Зинаида Николаевна прокляли отступника. Одной рукой Врангелю удушить сразу и Ленина, и Троцкого не получилось. Перед отъездом в советскую Россию, признавший бессмысленность борьбы с большевизмом, Савинков вел активную переписку с Александром Валентиновичем Амфитеатровым. В письме от 18 ноября 1924 года он вспоминал о славных временах:

«В 1920 г. в Варшаве, работая вместе с Зинаидой и Мер[ежковским], я выпил до дна чашу легкомыслия, самоуверенности, величия, полного непонимания жизни, сплетен и малодушия».

К середине двадцатых годов семья устала от своих мертворожденных политических проектов, которые все больше приобретали пародийные черты. Даже сами их названия говорят об уровне амбиций: от «Религиозного союза», рожденного «Священным союзом» времен Александра I, до «Союза непримиримых» – отклик на декабристский «Союз спасения». Как мы помним, Дмитрий Сергеевич был большим специалистом по декабристскому движению. Мережковские решают вернуться к салонной жизни, чтобы влиять на молодые и не очень умы. Впрочем, план как всегда предполагал куда более амбициозные цели.

Встречи проходили у Мережковских на квартире по воскресеньям с четырех до семи. Юрий Терапиано, попавший в число избранных почти одновременно с Ивановым весной 1926 года, вспоминает об атмосфере вечеров:

«Мережковские всегда интересовались новыми людьми. Если кто-нибудь из еще неизвестных им “молодых” выпускал книгу или обращал на себя внимание талантливым выступлением на каком-нибудь литературном собрании, существовал “закон”, в силу которого “новый человек” должен быть представлен Мережковским на рассмотрение.

З. Н. Гиппиус усаживала его около себя и производила подробный опрос: каковы взгляды на литературу и – самое решающее – как реагирует “новый человек” на общественные, религиозные и общечеловеческие вопросы.

Подобный допрос иногда заставлял смущаться и отвечать невпопад некоторых талантливых, но застенчивых молодых писателей. Случалось, что какой-нибудь находчивый эрудит, поверхностный и безответственный, пожинал лавры на двух-трех воскресеньях. Но Мережковских не так-то легко было провести: через несколько встреч тайное становилось явным и овцы отделялись от козлищ».

Тут, конечно, еще вопрос, кого предпочитали Мережковские: овец или именно козлищ. Процедуру проходили все приходящие. Сама Гиппиус готовилась «произвести впечатление». Один из ее ходов – выйти встречать потенциальную жертву в разной обуви. На правой ноге салонная туфля, на левой – домашняя «мохнатая». Гении обязаны быть рассеянными. Набор туфель, к сожалению, был ограниченным, поэтому злые языки интересовались у новичков: в какой обуви их встречала Зинаида Николаевна.

На допрос Иванов прибыл вместе с Одоевцевой, которая вспоминала о церемонии представления в мемуарах:

«Адамович представляет Георгия Иванова и меня Зинаиде Николаевне Гиппиус. Она, улыбаясь, подает мне правую руку, а в левой держит лорнет и в упор разглядывает нас через него – попеременно – то меня, то Георгия Иванова.

Я ежусь. Под ее пристальным, изучающим взглядом я чувствую себя жучком или мухой под микроскопом – очень неуютно.

Мережковский, здороваясь с нами, рассеянно оглядывает нас и продолжает свои рассуждения об Атлантиде.

Злобин, играющий одновременно роль секретаря Мережковского и роль jeune fille de la maison[2], находит для меня место за столом и приносит мне чашку чая.

Зинаида Николаевна усаживает Георгия Иванова возле себя с правого, слышащего уха и, не обращая внимания на общий разговор, подвергает его перекрестному вопросу-допросу: “что, как и зачем, а если нет – то почему?”, стараясь выпытать у него, “интересуется ли он интересным”.

Оказывается – интересуется. Если не всем, то все же главнейшим – спасением России и поэзией».

В пользу Иванова сыграли его антибольшевизм и злоязычие по отношению к окружающим. Как раз в то время он работал над своими мемуарными или псевдомемуарными очерками. Их читали и эмигранты, и те, кто остался в Советской России. Мережковские, безусловно, обратили внимание на яркий дебют Иванова в нон-фикшн. Гиппиус оценила потенциал молодого поэта, демонстративно приблизив его к себе. К Одоевцевой семья отнеслась с пренебрежением, посчитав ее пустышкой на фоне интересного супруга. Ее принимали вместе с Ивановым и показательно терпели. Ирина Владимировна не забыла об этом и отомстила супругам в мемуарах. Многие отмечают ее нетипичную доброжелательность по отношению к современникам, но вот Гиппиус оказалась в числе немногих исключений:

«У нее мутно-болотистые, бесцветные глаза. Лицо без рельефа. Плоский лоб. Довольно большой нос. Узкие, кривящиеся губы… Она очень сильно набелена и нарумянена. Морковно-красные волосы, явно выкрашенные хной, уложены в замысловатую, старомодную прическу с шиньоном. Волос чересчур много. Должно быть, большая часть их фальшивые.

Но я ошибаюсь. Волосы, как я потом узнала, все ее собственные. Она до последних дней сохранила длинные густые волосы и любила распускать их и хвастаться ими».

Нужно отметить, что не один Иванов попал в число отмеченных. В доме на rue Colonel-Bonnet, 11-bis открылись двери еще для одной семейной пары: Ходасевича и Берберовой. Мнительный Ходасевич говорит об этом в письме к Михаилу Карповичу от 7 апреля 1926 года:

«Литературно у меня сейчас “флирт” с Гиппиус: за что-то она меня полюбила».

Этот флирт не был случайностью. Готовился литературный проект, призванный вернуть публичное признание Мережковским. Он получил название «Зеленая лампа», что еще раз подчеркивает размах и амбиции Зинаиды Николаевны и Дмитрия Сергеевича. Из воспоминаний Терапиано:

«Мережковские решили создать нечто вроде “инкубатора идей”, род тайного общества, где все были бы между собой в заговоре в отношении важнейших вопросов – “воскресения”, и постепенно развить внешний круг “воскресений” – публичные собеседования, чтобы “перебросить мост” для распространения “заговора” в широкие эмигрантские круги.

Вот почему с умыслом было выбрано и самое название “Зеленой Лампы”, вызывающее воспоминание петербургского кружка, собиравшегося у Всеволожского в начале 19-го века, в котором участвовал