Его маленькая Кнопка - Мотя Губина

Глава 18

Что. Я. Хочу?

Я влетаю в школу, пряча лицо в шарф. Глаза горят как после резки лука, а щёки — будто их отскребли наждачкой. Всё утро мама молчала, но её взгляд говорил яснее слов: «Провалишь зачёт — забудешь о свободе». А папа… Папа просто прошёл мимо, словно отрезая меня от своего общества, пока я не исправлюсь. И от этого больнее, чем когда он кричит.

Пытаюсь проскользнуть в класс незамеченной, но у раздевалки натыкаюсь на чью-то грудь. Знакомая толстовка с запахом пряного дезодоранта.

— Кнопка… — Егор хватает меня за плечи, не давая убежать. — Что случилось?

От его тона комок в горле вырастает до размеров арбуза, и, кажется, вот-вот взорвётся. Отворачиваюсь, вытирая ладонью предательские слёзы.

— Ничего. Просто я должна лучше учиться… Сейчас как раз пустой урок, вот… Буду заниматься… Ещё лучше… Всё пройдёт, не переживай.

— Ну-ка пойдём.

Егор разворачивает меня спиной, закидывая огромную ручищу на моё плечо и молча ведёт в пустой кабинет биологии. Его огромная толстовка обнимает со всех сторон, погружая в бесконечно уютный, теплый кокон, и мне хочется разрыдаться. Парень заводит меня внутрь, прикрывая за нами дверь ногой. Сажает на подоконник, сам встаёт напротив, поставив руки с двух сторон от меня, нависая и не давая возможности сбежать. Его взгляд прямой, но не давящий. Он готов слушать.

— Рассказывай, Кнопка.

И я срываюсь и рассказываю. Обо всём. Про папин крик, про мамины упрёки, про то, как формулы путаются в голове, будто их специально перемешали. Про страх, что они запретят нам даже здороваться. И про…

— Я больше не хочу на экономиста, — выдыхаю, сжимая край подоконника. — Да, я знаю, что это — обеспеченная жизнь, стопроцентная занятость и престиж. Для них это важно, потому что они начинали совместную жизнь с долгов. Потом были ещё долги, потом долговая яма и… Они хотят оградить нас от своих ошибок. Боятся бедности, как огня! Но я не хочу, не хочу!

Практически кричу последние слова, вырывая из сердца то, что там давно сидело, но о чём сама даже подумать боялась. Не то, чтобы кому-то сказать.

Но Егор не кажется ошеломлённым. Не смотрит на меня презрительно. Он протягивает свою широкую ладонь и стирает солёную каплю с моей щеки.

— А что ты хочешь, Кнопка?

Меня никто не спрашивал об этом. Нет, родители знали, что мне нравится алгебра, и тут же подобрали хорошую и престижную работу, связанную с ней. Так и они были довольны, и я должна была быть счастлива и благодарна. Ведь меня избавили от сложностей… Сложностей выбора…

А чего хочу я? Юля Кнопочкина? Что. Я. Хочу?

— Хочу заниматься математикой, — выдыхаю еле слышно, словно прыгая в ледяную воду, — настоящей. Доказательствами, исследованиями… Чтобы никаких людей, никакого одинакового труда… Но они скажут, что это блажь. Что учёные — это нищета и вечные гранты…

Егор слушает, не перебивая. Потом резко встаёт, достаёт из рюкзака смятую тетрадь и швыряет её на стол.

— Смотри.

На страницах — его корявые пометки: формулы, графики, попытки решить задачи, которые я объясняла на прошлой неделе. Рядом — мои же каракули с подсказками: «Здесь логарифм!», «Не забудь про замену».

— Я, блин, три ночи сидел, чтобы понять эту вашу производную. И знаешь, почему? Потому что ты сказала: «Это же логично!». А я не хотел выглядеть идиотом, — он тычет пальцем в страницу, где половина примеров перечёркнута. — Но ошибался. И снова пытался. Да, я хорош в алгебре, но не так, как ты. Мне нужно зубрить, повторять, пытаться, а потом снова пытаться, а ты… Ты этим дышишь. Ты не зубришь — ты понимаешь. Так что если это — твоя мечта, то просто иди к ней!

— Егор, я не могу забить на все другие уроки и только заниматься алгеброй. Меня убьют! А из-за того… — тут мой голос срывается, и я хриплю последние слова, — из-за того, что мы с тобой общаемся, из-за того, что родители давят, я начала скатываться даже в алгебре!

— Ты догонишь.

— Но у меня не получается! — вырывается крик. — Раньше я щёлкала эти задачи, а сейчас… Словно мозг отключили!

Я не выдерживаю и просто начинаю рыдать. Рыдать громко, с надрывом. Я никогда не позволяла себе такого, я всегда должна была быть сильной, идеальной. Мне можно было проявлять слабость лишь на физре, но не в эмоциях.

Миг, и меня обнимают сильные руки, а нос утыкается в тёплую толстовку, которая пахнет Егором. Он гладит меня по голове, словно маленькую, и молчит, пока я плачу и размазываю слёзы по его одежде. А я цепляюсь за него, словно за последнюю соломинку.

— Егор… Почему у меня ничего не получается? — вопрос выходит жалким, но я, правда, не понимаю.

— Потому что ты паникуешь, — он улыбается, а потом мягко берёт моё лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. — Ты же сама говорила: математика — это система. Ломаешь одно звено — всё рассыпается. Давай соберём заново. Вместе. Сначала алгебру, потом геометрию, а потом и остальное подтянем.

— А если не успеем? Первый зачёт через два дня…

— Успеем, — его пальцы тёплые и твёрдые, как его уверенность. — После уроков — библиотека. Берёшь учебники, я — термос с кофе. И не вздумай сбежать! Потому что если я могу научиться не падать лицом в паркет после каждого броска, то и ты справишься с этим… — он машет рукой в сторону моих учебников. — Я помогу, Кнопка.

— Но у тебя же свои соревнования скоро.

— Я справлюсь.

Дверь со скрипом приоткрывается, и в проёме появляется Марков с пакетом чипсов.

— Эй, любвеобильные! — хрюкает он, засовывая в рот горсть снеков. — Юль, ты чего ревёшь? Опять Грушев тупые шутки шутит?

— Отвали, — огрызаюсь, но без злости.

— Ага, понятно, — Марков плюхается на соседний с нами стол, размахивая чипсами, как веером. — Слушай, я ж тебе вчера звонил — не взяла. Хотел сказать спасибо. Ты мне эти иероглифы по алгебре так объяснила на прошлой неделе, что я даже Царёву на контрольной подсказал! Он теперь думает, что я гений.

Егор фыркает, а я моргаю, не веря ушам.

— Ты… понял?

— Ну, как сказать… — Костян чешет затылок. — Сначала думал, что ты на древнекитайском говоришь. Потом Грушев мне намекнул, что девки нынче умных любят, а я… — тут он боязливо смотрит в коридор, где должны были быть наши одноклассники, убеждаясь, что нас никто не подслушивает, но в итоге тему развивать не решается. — В общем, пришлось вникать, — тут он