Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом - Рубен Левонович Манасерян

Как известно, в родовых обществах служители культа, «профессиональные» прорицатели (гадатели) были тесно связаны с родовой верхушкой. Старейшины родов, нередко, сами ведали отправлением культа. Нельзя исключать, что предсказание скорого падения рода Аттилы отражало оппозиционные ему настроения родовой знати и должно было подорвать авторитет как лично его, так и его династии. Впрочем, больше чем конкретно политический контекст прорицания, Аттилу должен был волновать вопрос о времени его исполнения, насколько оно близко и при каких обстоятельствах Судьба заявит о своем всемогуществе.

Если в известных нам исследованиях прорицание о скором падении рода и державы осталось без внимания, то тем более не учитывается возможная связь с прорицанием великодержавной монархической идеологии, которую «взял на вооружение» повелитель гуннов.

В ставке Аттилы Приск (видимо, со слов Константиола) записал историю нахождения гуннами священного меча Марса. Эта история примечательна эклектичным соединением в ней разновременных мифологических представлений. Меч обнаружил на пастбище пастух, когда об него поранила себе ногу корова (Jord., Get. § 183).

Италийский Марс в древнейшей стадии своего культа был покровителем пастухов и оберегателем стад. Бык был в числе посвященных ему животных[165]. Меч, обнаруженный благодаря корове, однако, предстает уже атрибутом божества, которому издавна поклонялись кочевники южнорусских степей — древние скифы, а позже аланы. (У римского Марса, как известно, атрибуты щит и копье)[166].

Счастливая находка меча была истолкована при дворе Аттилы соответственно целям неограниченной монархической власти и великодержавности. Бог дал Аттиле в знак подтверждения его могущества меч — священный меч Ареса (Марса) (Prise. Frag. 8, р. 91). Подробно сведения Приска излагает Иордан: Аттила «утвержден владыкой всего мира» (mundi totius principem constitum (esse)). «Через меч Марса ему дарована непобедимость в войнах (per Martis gladium potestam sibi concessam esse bellorum).

Иордан не называет имени бога, даровавшего Аттиле власть над всем миром и непобедимость в войнах, но, очевидно, что своим великодержавным статусом он обязан богу, вручившему ему священный меч Марса. Этот бог, конечно, сам Марс (Арес), а Аттила, следовательно, богоизбранный самодержец, избранник Марса. Из свидетельств Ириска непреложно явствует, что Аттила одновременно верил в прорицание, в неизбежность гибели рода и падения державы и в свое богоизбранничество. Здесь не так существенно, что открылось ему первым, зловещее предсказание или воля Марса? Была ли идеологическая интерпретация находки меча ответом на приговор прорицателей или наоборот? Важно подчеркнуть, что фатализм Аттилы (покорность Року) и великодержавная идеология укладываются в связное, целостное мировоззрение.

Покровительство Марса не отменяет вовсе неотвратимости гибели — исполнения Судьбы. Бог Марс бессилен перед Судьбой. Будущее мировое господство, которое он дарует Аттиле, встраивается в представление о цикличности — круговом вращении мира (Судьбы), о смене состояний — рода и державы. Господство сменится падением.

Оба видения Аттилой своего будущего осуществимы в очевидной временной последовательности. Предсказание исполнится после завоевания мирового господства, после осуществления Аттилой своего земного предназначения — завета Марса. Только тогда наступит срок гибели рода, падения державы.

Вера в Марса — задача установления мирового владычества, санкционировала свободу деятельности и отсрочивала наступление неотвратимого конца — удела.

В глазах варварских племен именно Рим (Urbs aeterna) оставался центром земного мира. И прежде всего завоевание Рима и Западной империи — не Константинополя, не Иранской державы и не королевства вестготов, могло означать исполнение воли Марса, достижение мирового господства. Аттила слишком быстро, неожиданно слишком легко приблизился к рубежу, за которым должен был начаться роковой для него ход событий, необратимое движение к исполнению прорицания.

Этот архаичный фатализм, определивший восприятие Аттилой действительности, отчетливо проступает в рассказе Приска (Иордана) о том, как он, завидев улетающих из осажденной Аквилеи аистов, усмотрел в их поведении благоприятный для себя знак свыше — предвещение скорого падения города. Своим умением постигать смысл их полетов Аттила демонстрировал и подданным и войскам свою непосредственную связь с миром богов. (Птицы — вестники богов). В рассказе об аистах особый интерес вызывают слова Аттилы: «в предвидении событий (аист) меняет свою привычку из страха перед грядущим»[167].

Аистов, конечно, вспугнули шум и грохот осады — удары таранов, зажигательные снаряды, т. е. ими руководил простейший инстинкт самосохранения. Своим «привычкам» они не изменяли.

В действительности, этими словами Аттила невольно выдал свое собственное психологическое состояние, свою тревогу, страх перед грядущим. В рассказе об аистах, улетавших из Аквилеи, Иордан четко различает понятия будущего (futurus) и грядущего (venturus). Грядущее — это явление Рока (Фатума), оно неотвратимо наступит, безальтернативно придет, оно уже дано. В отличие от будущего грядущее не отвратить личными усилиями, его не переиграть, как это ему удалось в битве с Аэцием. Суждение Аттилы, донесенное Приском (Иорданом) независимо от степени своей документальности, психологически достоверно в контексте его мировосприятия. Признание в страхе перед неотвратимым уделом, сделанное им еще под стенами Аквилеи, добавляет один немаловажный штрих к истории италийского похода. Аттила не планировал завоевания всей страны (направление его похода на северо-запад, само по себе, говорит в пользу этого взгляда). Сильнейшее искушение покорить всю Италию, уничтожить Западную Империю (Гесперию) овладело им уже после разгрома транспаданских провинций во время стояния на Амбулейском поле: «Идти или не идти?». Перейти рубеж, за которым неизбежно начнется неограниченное господство Рока (Судьбы) и его унесет поток неподвластных ему событий?

Его тяжелые колебания и конечное решение отступить были продиктованы не столько страхом за собственную жизнь, сколько сознанием ответственности за будущее державы гуннов. Аттила изменил своему обыкновению (consuetudinem mutat) завоевывать и отказался от легкой добычи — распростертой перед его полчищами Италии. В отличие от эпического Ахилла, решительно и неотступно шедшего навстречу своему уделу — ранней смерти в бою, Аттила предпочел отсрочить исполнение приговора Судьбы.

Поступок Аттилы согласуется с древними представлениями о судьбе как необходимости. Эти представления, как пишет В. М. Карев «несли и определенную этическую нагрузку, оставляя индивиду некоторую возможность выбора, возможности отодвинуть либо, наоборот, приблизить роковое сцепление обстоятельств»[168].

Осенью 452 г. вернувшись в свои владения за Тисой, Аттила потребовал от Маркиана выплаты дани, которую новый император уже год как перестал высылать. Из Константинополя пришел твердый отказ. В ответ Аттила приступил к приготовлениям к очередному, третьему вторжению в балканские провинции. Весной 453 г. приготовления к войне были завершены, как Аттила умер. Умер внезапно, в расцвете сил. Иордан, следуя Приску, рассказывает, что смерть наступила во сне, на брачном ложе. Возможно, причиной смерти был инсульт. Присутствие рядом с ним в момент смерти новобрачной — единственного свидетеля его кончины, породило вскоре легенду о смерти от руки женщины — от удара ножом[169], версию, скорее