Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом - Рубен Левонович Манасерян

перетасовок, допущенных Иорданом при использовании материала своего первоисточника — труда Ириска. Следовательно, цитированный выше сегмент должен был начинаться не с переговоров Аттилы с Маркианом, а с похода Аттилы в Южную Галлию, непосредственно после встречи с папой Львом 1. За фразой «отправился в путь за Дунай, обещая соблюдать мир», после краткого сообщения о Гонории, в тексте должно было следовать: «идя обратно по иным, чем раньше дорогам Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером». Далее Иордан допускает еще одну существенную путаницу в изложении событий. Фраза, относящаяся к выступлению против Италии в 452 г. идет непосредственно после процитированной фразы, в которой говорится о решении идти на алан, проживавших за Лигером. Мы читаем: «Итак, выступив из Дакии и Паннонии — провинций, где тогда жили гунны и разные подчиненные им племена, Аттила двинул войска на алан» (пер. Е. Ч. Скржинской). Между обеими фразами возникает неустранимое противоречие, так как они фиксируют противоположные друг другу направления. Если в первой сказано, что Аттила шел обратно, т. е. возвращался в свои владения — Дакию и Паннонию из некоего пункта, которого он предварительно достиг, то в следующей же наоборот он выступает из тех же Дакии и Паннонии с целью идти против алан. Очевидно, что Иордан пытался устранить им же замеченное противоречие и вместо Италии, как цели похода указал на алан, допустив при этом еще одно противоречие.

Нестыковка в фактах содержится и в изложении отношений Аттилы с Маркианом после возвращения из похода в Италию. Требуя от императора дани и угрожая ему войной, Аттила, однако, по утверждению Иордана, «обратил свое лицо против везеготов». Несомненно, что данный пассаж должен был следовать за описанием похода в Южную Галлию и завершать параграф 228, но уже без упоминания вестготов, которые здесь оказываются перенесенными из текста, относящегося к событиям 451 года. Можно привести пример еще одного грубого сокращения Иорданом текста Приска. В его изображении Аттила совершает нападение на Аквилею сразу с Каталаунских полей, о его уходе из Галлии он ничего не говорит. Иордан опускает целый год, отделявший поход в Галлию (март — июль 451 г.) от похода в Италию (июнь 452 г).

Итак, налицо допущенная Иорданом значительная путаница в процессе переизложения и компилирования труда Ириска[155].

Даже если (вопреки приведенным аргументам) и не признать достоверности сообщения Иордана о большом сражении Аттилы с вестготами и аланами в Южной Галлии осенью 452 года, то те данные, которыми мы располагаем благодаря Ириску (Иордану) и Просперу Тирону решительно не позволяют говорить о падении боеспособности его войск, их тяжелых потерях к осени 452 г. Аттила обладал более чем достаточной военной мощью, чтобы совершить поход на Рим. На этом пути не могло быть военно-политических преград со стороны Римской империи. И тем не менее вместо легкого с военной точки зрения похода на Вечный город, Аттила двинулся на алан и вестготов, победа над которыми, нельзя не признать, сулила ему меньшую славу и добычу, в сравнении со «славой» завоевателя Рима.

Почему повелитель гуннов внял унизительным просьбам папы римского и пощадил Рим?

Историки, как уже указывалось, это решение объясняют объективными причинами — военными, политическими, материальными (нехваткой продовольствия и даже голодом и т. д.). Они и определили выбор Аттилы. Упускается, однако, из виду такой немаловажный фактор, как менталитет, особенности мировосприятия, как индивидуального, так и группового, по выражению А. Я. Гуревича, — «ментальный универсум»[156].

Завесу над этой субъективно-психологической сферой уже слегка приподнимает Иордан. По его сообщению, Аттила боялся, что его постигнет участь вестготского вождя Алариха, захватившего и разграбившего Рим в августе 410 г. и спустя несколько месяцев внезапно умершего в цветущем возрасте. В его представлении захват Рима таил для него угрозу скорой смерти. Эту же мысль внушали ему и его подданные, как поясняет Иордан, из опасений за судьбу их короля. Опасения, что за покорением «Вечного города» неотвратимо последует его смерть, после долгих колебаний и размышлений взяли верх над всеми доводами идти вперед. Пока Аттила медлил «подоспело посольство из Рима с мирными предложениями».

Факты доказывают личное бесстрашие Аттилы, его постоянную готовность умереть. В битве на Мавриакских (Каталаунских) полях он ценой собственной гибели пытался лично убить Аэция, и был ранен, отражая атаку Торисмунда. Отступив за ограждения из повозок, он совершил приготовления к самоубийству — соорудил костер из конских седел и был решим броситься в него в случае прорыва противника в лагерь.

Одно очевидно: из всех возможных смертей — в бою ли, на костре, от ножа или яда заговорщиков Аттила решительно отвергал смерть на вершине «славы» завоевателя Рима, смерть ненасильственную и внезапную, настигающую по воле высших сил.

Почему кончина именно в данных политических обстоятельствах пугала его? Какие соображения должны были вызвать в нем этот необоримый страх? Предварительно можно было бы предположить, что этот страх был порожден архаичным менталитетом человека родоплеменного общества, мыслившего категориями мифосознания и на их основе принимавшего политические решения.

Подчеркнем, что «ментальный универсум» (А. Я. Гуревич), видение мира и себя в нем может оказывать на поведение индивида ничуть не меньшее, если не большее влияние, чем извне данные объективные причины. Здесь необходимо привести важное суждение А. Я. Гуревича о менталитете людей Средневековья: «Многие из их идей и поступков нам не только чужды, но и плохо понятны. Поэтому вполне реальна опасность приписать людям этой эпохи несвойственные им мотивы и неверно истолковать подлинные стимулы, двигавшие ими в их практической и теоретической жизни…»[157].

В этой связи, на наш взгляд, большой интерес представляет один эпизод в рассказе Приска о пире Аттилы в июне 449 г., во время посещения им ставки повелителя гуннов. Пир происходил в зале «дворца» — большого, сложенного из тесаных бревен, дома. Посреди залы на возвышении стояло ложе. Аттила сидел на нем. Вместе с ним на ложе, но с его краю сидел его наследник — старший сын Эллак. Он только что вернулся из похода в степи Северного Причерноморья. Под его и Онегесия водительством гунны дошли до Кавказа, до самого Дарьяльского ущелья[158]. От царского ложа вглубь залы тянулось два ряда столов. За ними разместились родичи Аттилы, его «избранные» и гости. Посланец Феодосия II Приск сидел близко к Аттиле, и видел, что Аттила невесел. Его лицо, по словам Приска, было «неподвижным» и выражало «непреклонность». Повелитель гуннов оживился лишь когда, войдя в залу, к нему подошёл его младший сын Эрнак (Эрна, Негпас). Аттила стал ласково трепать его по щеке, совсем не замечая других своих сыновей. Еще двое из них занимали места за общим