Тень против света. - Сира Грин

спиной посыпались камни. Мои тени сдёргивали их со стен, цеплялись за обломки, швыряли в героя — без разбора размеров, без жалости. Идо двигался так, будто читал мои намерения ещё до того, как они оформлялись в моей голове: изящно, уверенно, почти грациозно. Это бесило до скрежета зубов — его совершенство, его контроль, его вечная правота.

Толпа ревела ему в поддержку. Каждый его удачный удар встречали восторженными выкриками, каждый мой — испуганным, приглушённым шёпотом, который быстро тонул в общем гуле. Они видели не бой — они видели спектакль: герой против чудовища, свет против тьмы, добро против зла. И, конечно, они болели за свет.

Небо взорвалось громом — низким, раскатистым, от которого земля под ногами отозвалась тяжёлой дрожью. Это была его магия — она сотрясала воздух, заставляла атмосферу вибрировать. Он занёс руку, и между пальцев заплясала голубая, рваная искра.

Молнии. Быстрые, изящные, ослепительно-сверкающие. Они всегда вызывали у меня невольное восхищение — чистая, почти эстетическая сила. Но он так редко прибегал к ним, что каждый такой момент казался почти трагичным. А если он решился сейчас — значит, хочет закончить всё быстро. Решительно. Без лишних игр.

Что ж. Я тоже.

Но он по-прежнему держал себя в руках — омерзительно сдержанный, холодный, неприступный. Мне же нужно было обратное: чтобы он сорвался, потерял контроль, показал трещину в своём идеальном сиянии.

— Уже устал? — крик мой перекрыл даже грохот небес. — Мы ведь только размялись, Идо! Где же твой знаменитый пыл?

Смех вырвался сам собой — низкий, искрящийся, почти безумный. Я швырнула в него новую тень — она едва коснулась его кожи ледяными пальцами, и я почувствовала, как он дёрнулся, освобождаясь от прикосновения. В ответ — искра, вспыхнувшая у него в ладони. Она рассекла мне щёку длинной горячей линией. Кровь хлынула на губы — солоноватая, обжигающе живая, с металлическим привкусом собственной ярости.

Я ухватилась за огромный обломок стены — будто это была последняя надежда, последняя опора в этом хаосе — и метнула его со всей силы. Молния, рождённая в его руке, ударила в валун ещё в полёте, раскрошив камень в пыль и мелкие осколки, которые осыпались дождём вокруг нас. Ни один не долетел.

Мы стояли друг напротив друга — он в центре своего света, я в вихре своей тьмы. Гром прогремел снова, ближе, яростнее. Дождь вот-вот должен был хлынуть — тяжёлый, холодный, смывающий всё, кроме нас двоих.

— Ты сегодня прямо полна энтузиазма, — крикнул он, перепрыгивая через свежую трещину в земле, которая змеилась от его предыдущего удара. Голос звучал ровно, почти насмешливо, но в нём сквозила едва уловимая нотка раздражения. — Странно, что не сбегаешь, как обычно. Знаешь, в мои планы эта драка вообще не входила. Так что если хочешь — можешь всё ещё уйти. Перестать тратить моё время.

— Значит, всё-таки выдохся, — усмехнулась я, чувствуя, как уголки губ дёргаются в злой, почти болезненной улыбке. — Жаль. Сегодня я никуда не побегу.

Я шагнула ближе. Настолько близко, что пелена его защитной магии коснулась моей кожи — тёплая, почти обжигающая, как дыхание чужого солнца. Мрак сполз по моим рукам чёрными ручьями, скользнул к его плечам, обвил их плотными, холодными путами, удерживая, не давая отступить ни на полшага.

— Посмотри на них, — шепнула я, кивая на толпу позади него. Люди замерли, как статуи, лица бледные, глаза широко раскрытые — смесь ужаса и жадного любопытства. — Как я могу уйти, когда у меня такая преданная публика? Нельзя оставлять зрителей без кульминации.

Я стояла так близко, что чувствовала его дыхание — ровное, сдержанное, но чуть участившееся. Шёпот вышел почти нежным, почти ласковым:

— Пусть будет шоу.

Разряд сорвался с его руки — сухой, хлёсткий, как удар кнута. Боль пронзила позвоночник молнией, расплескалась по рёбрам огненными вспышками, выбивая воздух из лёгких. Но я не пошатнулась. Не отступила. Встретила его взгляд прямо — в серых глазах кипела злость, раздражение и что-то ещё, невнятное, тягучее, от чего внутри всё сжималось до тошноты. Что-то, чему я не хотела давать имени.

На моей ладони вырос сгусток тьмы — плотный, тяжёлый, словно вобрал в себя каждую старую рану, каждую несбывшуюся надежду, каждое слово, которое я никогда не произнесла вслух. Он пульсировал в такт сердцу, холодный и жгучий одновременно. Я взмыла вверх — магия тянулась за мной длинным, чёрным шлейфом, как крылья из ночи. С высоты мир казался игрушечным: руины замка, чёрный пруд, лес, побелевшие лица людей внизу — крошечные, беспомощные фигурки, ждущие развязки.

Идо поднялся следом. Свет завивался вокруг него вихрем, превращаясь в маленькое, живое солнце на ладони — пульсирующее, опасное, готовое взорваться. Он задержал дыхание. Он ждал. Он всегда ждал, когда я сделаю первый шаг.

И я сделала.

Я вложила в эту тьму всё. От первого шрама до последней искры надежды. От мечты о мире, где я могла бы быть просто человеком, до горького осознания, что такого мира для меня никогда не будет. Я отпустила. Сгусток сорвался с ладони — чёрный, бездонный, как сама бездна, — и полетел прямо в него. В тот миг я не думала о победе. Не думала о поражении. Я думала только о том, чтобы наконец закончить этот бесконечный танец — свет и тьма, герой и демон, он и я.

Он бросил своё «солнце» навстречу — живое, пульсирующее, ослепительное, готовое поглотить всё на пути.

За пару мгновений до столкновения я щёлкнула пальцами. Поменяла местами себя и свою магию. В сердце его света летела уже не тьма — летела я.

И не было страха. Только странный, глубокий, почти благостный покой. Свет коснулся кожи — тёплый, ласковый, обволакивающий, будто шептал: «Хватит бороться. Просто отпусти». На один короткий, обманчивый миг я ему поверила.

Я улыбнулась — тихо, устало, почти нежно. Закрыла глаза. Развела руки навстречу теплу, словно обнимала старого друга. Пусть весь мир увидит. Пусть ликуют. Пусть это будет красивым, трагичным финалом. Героиней этой сказки я всё равно никогда не была.

Пусть в ярком свете сгорит Анита Зинвер.

— Надеюсь, это меня убьёт, — сорвалось с губ шёпотом, почти молитвой.

И странное дело… на секунду я действительно поверила, что так и будет. Что всё наконец закончится — чисто, ярко, без остатка. Но жизнь оказалась не только