Мой полярный дневник - Ким Гымхи

«Да нет же, он здесь проводит биологические исследования!» – отвечала я. Такой вот разноплановый человек оказался на станции в Антарктиде. Я слушала его песни, в которых было много мата и выкриков в духе «Некуда бежать!», и гадала, не связаны ли его тексты с климатическим кризисом. Позже он подтвердил мои догадки.

На ужин подали лапшу чаджанмён с черным луковым соусом на большом подносе на всех и юринги, хрустящую жареную курицу с перцем и кисло-сладким соусом.

– Сегодня у нас явно читдэй![26] – заявил доктор Л., уплетая блестящую от жира лапшу и хрустящую курицу. Хотя, по правде говоря, наше меню и в другие дни включало блюда с высокой калорийностью.

После ужина я гуляла по базе с господином Чхве из метеорологической команды, который завтра уже должен был уезжать. С нами были Камилла, Вонпаго и другие.

Чхве повредил ногу… но не во время опасных полевых наблюдений, а за игрой в настольный теннис с коллегами! Врач базы велел ему передвигаться осторожно, крабьей походкой, но он стойко изучал каждый экспонат в музее станции, несмотря на предстоящий долгий перелет.

– На станцию «Чан Бого» я еще, быть может, попаду через пару лет, но вернусь ли сюда, на «Седжон»? – говорил он, вбирая глазами каждую деталь.

Я осознала, что всего через двадцать дней мне тоже предстоит такой вечер прощаний. От этой мысли на душе стало тоскливо. Точное время вылета самолета должны были подтвердить только в восемь вечера с чилийской базы «Фрей», и мне даже втайне хотелось, чтобы из-за задержки рейса мы могли провести вместе еще несколько дней. Остальные в шутку уговаривали друг друга: «Давайте не будем улетать и останемся здесь жить все вместе!»

В музее, рассматривая приборы для наблюдений и предметы быта первых зимовщиков, я вдруг вздрогнула от неожиданности: неужели тот самый пакет от лапши быстрого приготовления, который я подобрала пару дней назад во время антарктического плоггинга, мог бы стать одним из этих экспонатов? Впрочем, его наверняка уже отправили в мусорный контейнер для утилизации. На станции действует строгая система сортировки отходов: бумагу, дерево и пищевые отходы сжигают в специальной печи, а металл, стекло, банки и пластик аккуратно собирают для отправки в Чили или Корею.

Я не стала ни с кем делиться своим огорчением и перешла к следующему экспонату – потрепанной записной книжке одного из первых исследователей, приехавших сюда «с решимостью броситься в ледяную пустыню» и построить станцию «Седжон». Сорок лет назад он скрупулезно, вплоть до часа, фиксировал каждый этап своего путешествия из Кореи в Антарктиду: бесконечные пересадки с самолета на самолет, воздушные ямы и турбулентность, первые слова, с которыми он обращался к людям в Сантьяго, и даже то, какие карты он взял с собой в путешествие. Когда свободные страницы в блокноте заканчивались, он продолжал делать заметки на листках с логотипами гостиниц, в которых останавливался. Он будто заранее знал, что однажды его записи заставят сердце писателя учащенно биться от волнения.

«Мы изучаем полярные регионы.

Ради человечества, ради будущего».

В момент, когда я осознала, что будущее, о котором он писал, – это как раз то самое время, в котором нахожусь я, февраль 2024 года, между нами словно возникла незримая связь. От этого невольно перехватило дыхание.

Когда мы вышли из музея и открыли дверь, ведущую к теплице, то невольно испугали сидящего там человека, он вскочил, прервав игру на скрипке. Уже один тот факт, что в Антарктиде вообще есть скрипка, удивителен, а уж чтобы слушателями стали салат и цикорий – это и вовсе невероятно. Мы уговаривали Ана – это был тот самый исследователь бокоплавов – сыграть хоть одну пьесу, он скромно отказывался, объясняя, что играет лишь для себя, но в итоге все же исполнил «Весну» Вивальди.

Мне искренне хотелось, чтобы это услышали не только растения на станции, но и другие живые существа, чем больше, тем лучше. Ведь музыка – это самое прекрасное изобретение человечества, с ее помощью мы посылаем природе сигнал о нашем стремлении к единению.

Нам рассказали:

– Раньше Ан репетировал в музее. Люди, не знавшие об этом, впервые услышав звуки скрипки, доносящиеся из заброшенного контейнера, приходили в полный ужас!

Мы дружно рассмеялись, но тут же единодушно признали: здорово, что Ан вообще решил привезти в Антарктиду музыкальный инструмент. На станции, оказывается, были и электронные барабаны, и синтезатор, и гитара – оставалось только группу собрать. Вечером, после восьми, объявили, что самолет будет готов к вылету в запланированное время. Отбывающие вздохнули с облегчением, остававшиеся – с грустью. В душе образовалась странная пустота, точно как и говорила Камилла. А мы ведь были знакомы всего несколько дней.

На следующее утро мы позавтракали, попрощавшись с теми, кто улетал, – они могли уехать еще до обеда. В столовой лежали подарки от станции: чашка лапши, пирожное «Oh Yes», соджу и растворимый кофе.

«Oh Yes» здесь было настоящим дефицитом. Я невольно задержала на нем взгляд. После нескольких недель с ограниченным запасом вкусностей даже такая вроде бы обычная сладость из супермаркета казалась деликатесом. Но эти гостинцы были аварийным запасом для отбывающих, на случай если из-за внезапного шторма придется долго ждать самолета в аэропорту или на другой станции после переправы на «зодиаке».

Я вышла из столовой с легкой грустью на душе, и, будто в ответ на мое настроение, передо мной появился особый гость. Деловой антарктический пингвин невозмутимо зашел на территорию базы.

– Ты что здесь делаешь? – спросила я, но он проигнорировал бесхвостое существо и направился к ангару с лодками, а оттуда – на площадку перед станцией. Я бросилась ему наперерез, опасаясь, что он заблудится.

– Стой, здесь нет выхода к морю!

Пингвин в ответ резко расправил крылья и пронзительно закричал. Казалось, он возмущен, что это бескрылое, бесклювое создание посмело ему перечить. Доктор Л. велел мне сфотографироваться с ним. Я попыталась неловко позировать, опасаясь, что вспыльчивая птица клюнет меня в ногу.

Сегодня мы с профессором Хоном планировали установить датчики температуры и влажности. Нам предстояло изучить условия роста серповидного мха, разделив его на три категории: полностью пораженный, частично пораженный и здоровый. Мы аккуратно собрали образцы мха вместе с почвой, стараясь подобрать экземпляры, находящиеся в схожих условиях, чтобы потом отвезти их в лабораторию. После установки датчиков мы отправились на полянку антарктического луговика, чтобы собрать данные и заменить батареи в оборудовании. Время пролетело незаметно. Профессор Хон взял с собой Toughbook – дорогостоящий ноутбук, разработанный для работы в экстремальных условиях, от пустынь до полярных регионов. Даже среди членов исследовательской группы мало