Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

высоком, чем у Шерли, статусе секретаря посольства, был Льюис Девим (Lewis De Visme, 1720–1776)[5]. Он был сыном гугенота-эмигранта, ставшего преуспевающим английским коммерсантом, и, кажется, его брат продолжал заниматься торговыми делами. Не очень лестную характеристику дал Девиму после разговора с ним в Лондоне в сентябре 1769 года граф И. Г. Чернышев: «Он изрядной человек, но не из того дерева, из которого делают министров, а особливо у такого двора, как наш, ибо кроме того, что он поп и ходит здесь в рясе, из очень незнатных людей, имея и теперь брата купцом…»[6]

Девим – хотя и человек незнатного происхождения, но, в отличие от Шерли, состоятельный и не «молодчик» (Шерли было 23 года, а Девиму уже 48). До назначения в Россию Девим в 1765–1767 годах был секретарем британского посольства в Мадриде; затем он оказался в Петербурге в мае 1768 года, чтобы подготовить приезд Каткарта, и, как отмечалось выше, по приезде был удостоен милостивого приема у императрицы, что, с точки зрения не столько его происхождения, сколько его невысокого дипломатического статуса, считалось исключительным[1]. Как и Шерли, он постепенно оброс «дружескими связями» – стал общаться с Орловыми, З. Г. Чернышевым, А. П. Шуваловым[2] и даже совершил с Шуваловым вояж в Москву. Однако Каткарт жаловался в частном письме от 12 (23) мая 1769 года государственному секретарю лорду Рочфорду, что Девим для него был бесполезен, ибо не делился с Каткартом ни своими впечатлениями от посещения в столице домов, куда посол не был вхож, ни содержанием разговоров, которые там ведутся. Кажется, Каткарт начал подозревать Девима и в излишнем интересе к своим секретным депешам, а также в интригах и даже возможном предательстве: выяснилось и то, что Девим интересовался у Шерли донесениями Каткарта, которые Шерли шифровал, но Девиму не показывал. Письмо Каткарта государственному секретарю графу Рочфорду от 12 (23) мая 1769 года примечательно тем, что не только содержит жалобу на Льюиса Девима, имевшего сильных покровителей в Лондоне, но и показывает характер работы британского посла с членами его миссии. Приведем перевод большей части этого послания, извиняя Каткарта за его многословие:

…господин Девим, пробывший при посольстве некоторое время без видимой цели, получивший отличные рекомендации в письмах лорда Уэймута и имеющий хорошую деловую репутацию, был здесь недопонят и заподозрен в некоторых коварных планах. Как только я узнал об этих подозрениях, я тотчас их опроверг, но я ничего не смог сделать <…> узнав о предпочтениях, которые даны [российским] правительством господину Шерли. Я был уверен, что из двоих [Девима и Шерли] господин Панин предпочтет Шерли как человека, которому может поверять секреты.

Когда я вошел к Шерли, чтобы передать ему письма и бумаги для шифрования и расшифровки, он спросил меня, позволено ли было мистеру Девиму, когда тот входит в его комнату и застает его за копированием, читать эти бумаги. Я ответил ему, что мои бумаги под его [Шерли] ответственностью и не должны передаваться никому, и что, если у меня будет что-то, чтобы показать мистеру Девиму, я сам это сделаю, и если ему [Девиму] любопытно посмотреть мои бумаги, то мистер Шерли может направить его ко мне. При первой возможности Шерли так и поступил, но мистер Девим никогда не обращался ко мне. Поэтому мне не показалось правильным просить его копировать бумаги, в которых я сохранял свои секреты, или передавать их через него. Но чтобы показать, что у меня нет недоверия к мистеру Девиму и что я хочу воспользоваться преимуществами его опыта, я показал ему все письма, которые имел возможность ранее отправить с моим слугой Флинтом и с курьером Роувортом. Правда, с того момента он не видел ни одного моего письма, и вот почему. За день-два до того, как я отправил те письма, я сообщил ему, что от меня просят сведения по некоторым вопросам и особенно о внутренней жизни этого двора; я спросил, может ли он что-то сообщить мне на этот счет, поскольку он проводит много времени в ином, чем я, окружении. Он ничего полезного не сообщил. Я пришел к заключению, что, если в течение нескольких месяцев мистер Девим не сделал никаких наблюдений, о которых стоило сказать, или не захотел ими со мной поделиться, для меня тоже нет никакой пользы сообщать ему о предпринятых мною шагах и о секретах этой миссии.

Так все могло и оставаться без изменений и без объяснений, если бы мне не сообщили, что стало заметно, как на публике мистер Девим ведет себя со мною по-особенному сдержанно и отстраненно. Узнали также о пересудах и спекуляциях по этому поводу в компании, которую Девим часто навещал. Через конфиденциальные контакты я получил немедленный запрос (instant ministerial), известно ли мне, что мистер Девим был очень откровенен там-то и с тем-то, по моему ли желанию он так ведет себя, насколько я ему доверяю и ведет ли он отдельную переписку с моим двором и с министрами при других дворах.

Я ответил, что я слишком высоко ценю установленные мною здесь связи (channels), чтобы желать что-то изменить, что по службе (ministerialy) я не доверяю мистеру Девиму, но он живет в моем доме, и это является доказательством того, что мы остаемся друзьями, что я не думаю, что он ведет отдельную переписку (разве что со своими друзьями), что я доподлинно не знаю, где он проводит досуг, но верю, что он человек чести и, если он посещает компании, в которые я не вхож, это происходит исключительно из желания познакомиться с первыми персонами двора, а они составляют о нем мнение на основании его разговоров.

Я заранее предупредил его [Девима] об этих подозрениях и объяснил, что могло стать поводом для их появления и какими могут быть последствия. Наконец я понял необходимость прямого с ним разговора. Я был уверен, что, сколь бы ни заслуживали неверного толкования обществом и министрами императрицы его намерения, опасно само появление подозрений. Я полагал, что будет лучше и для нашей службы <…> и для него <…> чтобы он службу здесь не продолжал (по описанным выше резонам). <…> Если его отзыв поддержат, это даст ему возможность с помощью друзей сделать ради своего блага выводы, и что бы он ни думал, я не буду жаловаться, но, напротив, здесь и в Лондоне продолжу отдавать ему должное и непрестанно выражать надежду на его успех, от всего сердца желая ему блага. Я должен признать, что он без труда принял мой совет и, казалось, был полностью удовлетворен тем письмом, которое я направил Вам, милорд [Рочфорд], с русским курьером. С этого времени на публике я сохранял к нему учтивое отношение. В надежде, что и он тоже откроется мне, я как-то поделился с ним некоторыми неизвестными здесь сведениями о Швеции, но он никогда так и не сказал мне ничего, касающегося его знакомых, его самого или меня, и только показал Ваше, милорд, письмо с сообщением о его отзыве, подписанном королем, а на другой день спросил моего мнения относительно его поездки в Москву с графом Шуваловым. Позднее, как было замечено, он вел себя на публике так же отстраненно, будто мы не знакомы или я ему неприятен. <…>

Мистер Девим, общаясь с графом Орловым, графом Шуваловым, графом Захаром Чернышевым, день ото дня с ними сближался. Однажды ночью на публичном маскараде, когда императрица присела у карточного стола, один из вышеупомянутых людей отошел и вернулся с мистером Девимом, они с ним говорили некоторое время, и императрица внимательно прислушивалась, но не вступала в разговор, о чем мне многие, кто присутствовал, сообщили как о чем-то экстраординарном. Позднее мне официально